История одной семьи

Ну а в тот день маму со мной на руках отправили в санпропускник. Медики осмотрели нас и отправили в душ. Из-за опасения эпидемии был установлен очень строгий контроль за всеми прибывающими в город.

Маму встречал дядя Жоржик на военной машине. Он сразу же отвёз нас на Васильевский в нашу квартиру. А папину комнату, как оказалось потом, занял дворник с семьёй.

Итак, моя ленинградская жизнь началась летом 1944 года, когда мне исполнилось семь месяцев.

В это время все эвакуированные постепенно начали возвращаться домой. Это было похоже на великое переселение народов. В августе вернулась тётя Оля с дочками Ингой и Маргошей. Инге было 14 лет, а Маргоше только 7. Надо было идти в школу и начинать мирную жизнь.

Квартира пострадала от бомбёжки. В большой комнате пол был серьёзно повреждён, да и всё остальное требовало капитального ремонта. Водопровода не было, большая часть окон была разбита. Но начинать жизнь было как-то надо. И дядя Жоржик взялся организовывать ремонт всей квартиры.

Конечно, он обрадовался, что мама родила меня. И всячески старался нам помочь. И первое что он сделал, дал мне лизнуть кусочек сахара. И увидев, что мне нравится сладкое, продолжил давать мне ещё и ещё, пока мама его не остановила.

У его жены не было детей. Она была балериной Московского Большого театра. И, конечно, ей было больно смотреть, как муж заботится о чужом ребёнке. Через какое-то время она уехала в Москву к своим родственникам. Наверное, это было правильное решение, потому что затеянный ремонт квартиры не позволял в ней жить.

Жизнь стала налаживаться. Мама восстановилась на работу, а меня отдали в ясли.

Когда мама привела меня, то попросила протирать пищу, потому что, кроме грудного молока я ещё ничего не могла есть. Но сразу же получила ответ: «Мы что, должны ей отдельно готовить?»

Конечно же меня накормили не протертыми овощами. В результате, я заболела диспепсией. Это такое функциональное расстройство пищеварения, проявляющееся болями, тяжестью, переполнением в верхней части живота.

Эту болезнь, лечат голодом. А мне было всего 7 месяцев.

На скорой помощи меня увезли в больницу, маму срочно вызвали с работы, чтобы она ухаживала за мной. И началась борьба за выживание!

Почти неделю я пила только воду. Не помогало даже грудное молоко. Любая пища выходила наружу через все отверстия. И вот через неделю нахождения на голодном пайке, мне решили дать малюсенькую ложечку манной каши.

Я почмокала языком, распробовала вкус и стала требовать, чтобы дали ещё. Врач заулыбался и сказал, что я буду жить. Мне разрешили постепенно увеличивать дозу кормления до нормальной. Восстановление проходило в больнице под наблюдением врача. Мама находилась в палате вместе со мной.

Диспепсия очень страшная болезнь. Её последствия я ощущала и ощущаю до сих пор. Пониженный тонус организма вынуждал меня преодолевать это малоприятное состояние. Постоянные головокружения, потливость, слабость и тому подобная симптоматика преследуют меня всю жизнь.

Наконец-то нас с мамой выписали из больницы. И мы вернулись в свою квартиру на 12й линии Васильевского острова. И когда я окрепла, то вновь пошла в ясли, а мама вернулась на работу.

Тогда в магазинах продукты выдавались по карточкам. Только самое необходимое. А ясельникам детское питание выдавали на кухне в яслях. И вот однажды вечером, когда мама пришла на кухню, она увидела там кошку и возмутилась: «Что это такое?! Почему у вас кошка на кухне!» Судя по всему, мама говорила на повышенных тонах.

Кошка проснулась, выгнула спину и настороженно застыла, а в это время я притопала на кухню, испугалась и попятилась назад. Ударившись затылком я зацепилась волосами за раковину и стала громко плакать. Поднялась суматоха.

Мама схватила меня, забрала провизию и ушла домой. Видимо от этого с тех пор я побаиваюсь кошек. Они меня гипнотизируют. И вообще к животным подхожу с осторожностью. Появились фобия и какая-то брезгливость.

Вообще, я уже заметила, что все детские переживания и фобии отражаются на дальнейшей жизни. Во всяком случае у меня так и получилось.

Немного цифр по нашей семье:

У моей бабушки было 9 детей, рождённых в период 1899 - 1917 годы. Деньги и зарабатывал только муж. После 1945 года в семье живых осталось только 5 человек.

Двое детей умерли в эпидемию «испанки». Одного сына расстреляли в 1938 году. Ещё один погиб во время войны. У двух дочерей родились три девочки. У старшего сына родилась одна девочка.

У расстрелянного сына в день ареста родился мальчик. А ещё у одного из сыновей родились и мальчик, и девочка. У пятого сына детей не было.

А что произошло в стране за период с 1900 по 1945 годы?

1. Первая мировая война

2. Первая революция

2. Вторая революция

4. Гражданская война

5. НЭП

6. Индустриализация (переселение из сёл)

7. Раскулачивание

8. Террор (аресты и обстрелы без суда и следствия)

9. Великая Отечественная война!

И всё это надо было не только пережить, но и остаться человеком!

По Дарвину человек произошёл от обезьяны. Но что-то за мои 80 лет я так и не познакомилась с таким человеком. А вот процессов в обратную сторону сколько угодно!

Говорят, что трудности закаляют человека. Но всему есть предел. Когда трудностей через край, человек ломается. Но, этот вопрос к философам. А я пишу о жизни моей семьи.

Итак, мы с мамой вернулись в Ленинград и стали жить в нашей квартире на Васильевском, хотя жить в ней было невозможно. Ей требовался капитальный ремонт и нужно было успеть его сделать к осени. Тогда должны были вернуться все жильцы нашего дома. А во всём доме повреждён водопровод, окна разбиты, взрывной волной вынесло рамы, канализация не работает. Но сам дом устоял.

Я уже писала про наш кооперативный дом. Теперь хочу написать и про жильцов. Это были большие семьи, в которых было много детей. В нашем доме жили евреи, финны, немцы и, конечно же, русские. До революции семьи жили хорошо и были вполне обеспеченными.

Все мужчины работали и относились к дому по-хозяйски. Например, один жилец был главным аптекарем в аптеке Пелля и если он видел разбитое окно, то сразу же находил новое стекло и вставлял его в раму. И делал это с удовольствием. Так поступал каждый глава семьи. Никто не ждал, что кто-то придёт и наведет для них порядок.

Жили дружно и помогали друг другу чем могли.

Так было, конечно, не всегда, но такое поведение считалось привычным и естественным. В нашей квартире и в нашей семье тоже было очень дружно, но лишь пока у братьев не появились жены и не началась делёжка на «твоё-моё».

В основном делили имущество и квадратные метры. Сестры Ольга и Мария пытались всех примирить, но это не всегда получалось.

Как в любом коллективе есть свой лидер, так и у нас главным был Георгий, которого мы дети звали, дядя Жоржик. Он всячески пытался собрать и воссоединить семьи. Искал и находил тех, кто пропал во время войны. Так он нашёл жену своего расстрелянного брата и помог ей вернуться в дом. А уж сколько он возился со мной, об этом можно говорить бесконечно.

Большое спасибо ему за всё!

Когда летом 1944 года мы вернулись в Ленинград дяди Жоржик был весь седой! И волосы, и борода, и усы были белыми, как у старика.

Так что другим я его и не помню. Лишь на ранних снимках он — с чёрной шевелюрой.

А ведь ему тогда было всего 45 лет!

Впрочем, и моя мама тоже рано поседела. И только сзади осталась прядь чёрных волос. Ей было ведь всего 39 лет! Дядя Жоржик до войны был директором крупного строительного завода, а потом воевал на Ленинградском фронте.

Он вступили в партию большевиков ещё в 1917 году. Активно участвовал в работе партии. Его отец, и мой дед Николай Эйзенберг был другом и соратником Луначарского. Всячески способствовал революционному движению. К сожалению, эпидемия испанки рано оборвала его жизнь. Он скончался в 42 года, оставив 9 детей.

В 1945 году дядя Жоржик вышел из партии, положив в партийном комитете на стол заявление и партбилет - тогда многие выходили из партии. После этого его сняли с должности директора строительного завода. Но он не остался без работы и устроился на Ленинградский вагоностроительный завод им. Егорова техническим фотографом. И по по многочисленным заказам работал ещё фотохудожником.

Наш дом состоял из двух корпусов, двух дворов - колодцев, разделённых третьим корпусом. Но всё вместе называлось домом с одним номером — 15.

В доме была своя котельная, которая подавала горячую воду для отопления квартир.

На первом этаже поперечного здания, между дворами была даже своя большая прачечная с горячей водой. Там работали прачки, которые стирали бельё в больших лоханях.

Я помню дворницкую с жилым помещением для дворника и подсобное помещение, где стояли его инструменты: лопаты, мётлы, скребки для снега. Было также жилое помещение для кочегара.

Планировка всех квартир была одинаковой: большая кухня с огромной печной плитой, два широких двойных окна и массивная двойная дверь с заметным промежутком между створками. Холодильников тогда ещё не было и скоропортящиеся продукты хранили между оконными рамами или в сетке за окном.

А дверь на кухне выходила на чёрную лестницу. Парадная дверь была в прихожей.

Между кухней и прихожей пролегал коридор, находились жилые комнаты, кладовка, ванна и туалет.

Вот метраж всех помещений:

Прихожая 20 кв. метров, гостиная 30 кв. метров, столовая 25 кв. метров, детская 25 кв. метров, спальня родителей 14 кв. метров, кладовка 8 кв. метров, туалет 8 кв. метров, ванна 1 кв. метр. И длинный предлинный коридор.

Коммунальные квартиры, как массовое явление появились в СССР после революции 1917 года, в результате политики «уплотнения». Советская власть конфисковала просторные многокомнатные квартиры для решения острого жилищного кризиса и «передела» жилья. Этот процесс превратил бывшие доходные дома в коммуналки с общей кухней и санузлом.