Сшивая наши сумерки

— Приехала.

— Выспалась?

Я вздрагиваю. Вопрос звучит невинно, но в его голосе — смешинка. Или мне кажется?

— А ты всегда чинишь мотоцикл в одном и том же месте?

— Только когда жду, когда кто-то вернётся, — он наконец поворачивается.

Сегодня на нём серая футболка с выцветшим логотипом какой-то рок-группы. Рукава обрезаны, и я вижу его предплечья — сильные, с тёмными волосками и старой татуировкой: череп, перевитый проволокой. Кожа в масле, в мелких царапинах.

Я отвожу взгляд. Но поздно. Моё тело уже отреагировало. Пульс участился. Ладони вспотели.

Твою мать.

— Я не поэтому вернулась, — говорю жёстче, чем планировала.

— А почему?

— Хочу гонять. Здесь. Законно.

Дамир усмехается. Одним уголком губ, как вчера. Криво. И чуть опасно.

— Здесь всё незаконно, Ада. Забыла?

— Тогда просто по-честному.

Я делаю шаг вперёд. Останавливаюсь у своей «Сузуки». Провожу рукой по седлу — успокаивающий жест, который всегда работает. Железо не предаёт. Железо не снится по ночам.

— Ты знаешь трассу «Чёрная петля»? — спрашивает он неожиданно.

Знаю ли я?

«Чёрная петля» — это легенда. Заброшенный участок старого шоссе в пяти километрах отсюда. Три километра серпантина, где асфальт давно стёрся до щебня, а на одном из поворотов нет ограждения — только пятидесятиметровый обрыв в карьер.

Там разбилось три человека за последние два года.

Один выжил. Ездит теперь в инвалидной коляске.

— Знаю, — отвечаю я.

— Я предлагаю пари, — Дамир откладывает ключ. Скрещивает руки на груди. Смотрит на меня так, будто уже знает ответ. — Проедем «Петлю» на время. Кто быстрее — тот выиграл.

— Что именно выиграл?

— Право выбирать. Что угодно. От того, где мы будем пить кофе, до того — он делает паузу, и его взгляд скользит по моему лицу, шее, ключицам, — кто кому будет должен.

Воздух между нами нагревается.

Я чувствую это физически. Как перед грозой. Как перед тем, что нельзя отменить.

— Зачем тебе это пари? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Хочу посмотреть, на что ты способна, — он пожимает плечами. — И насколько сильно ты хочешь доказать себе, что жива.

Он попал в точку.

Прямо в то место, где у меня не зажившая рана. Туда, где Денис когда-то сказал: «Ада, ты никогда не рискнёшь. Ты слишком любишь контроль». Я тогда обиделась. Думала, что он меня недооценивает.

Теперь я понимаю: он был прав.

Я боялась. Всегда боялась. Риск — для других. А я — девушка, которая считает скорость, проверяет тормоза трижды и никогда не ездит по незнакомым трассам без разведки.

Но сегодня всё иначе.

Сегодня внутри меня — пустота, которую не заполнить правилами. И если я сейчас не нажму на газ до упора, если не почувствую, как смерть дышит мне в затылок, — я никогда не проснусь.

— Идёт, — говорю я.

Дамир поднимает бровь.

— Даже не спросишь, на чём мы поедем?

— На своих.

— У тебя «Сузуки» 600-й. У меня старый «Ямаха» 400-й. Нечестно.

— Ты сам предложил, — я улыбаюсь. Первый раз за много месяцев. Улыбка выходит кривой и, наверное, страшноватой. — Это не мои проблемы, что у тебя старый корыто.

Дамир усмехается. Громче, чем вчера.

— Девушка, вы мне нравитесь всё больше.

Он подходит к своему мотоциклу, заводит его с полуоборота. Двигатель чихает, кашляет, потом ревёт ровно, мощно. Неожиданно для такой развалюхи.

Я завожу свою. «Сузуки» откликается сразу — нежно, покладисто. Хорошая девочка. Послушная.

Сегодня она должна стать зверем.

— Правила, — Дамир перекрикивает шум моторов. — Едем по очереди. Сначала ты, потом я. На финише — старый ангар. Там засекаем время по телефону. Без обгонов. Без грязных приёмов. Просто скорость.

— Договорились.

— И вот ещё что, — он глушит двигатель. Наклоняется ко мне так близко, что я чувствую запах его кожи — солёный, горячий, с горьким табаком. — Если ты упадёшь я не буду прыгать за тобой в обрыв.

Я не моргаю.

— Я и не прошу.

— Хорошо, — он отстраняется. Кивает. — Тогда поехали.

«Чёрная петля» встречает меня тишиной.

Здесь даже птицы не поют. Только ветер гуляет по ущелью, посвистывает в расщелинах, словно напевает колыбельную тем, кто уже не вернётся.

Я стою на старте. «Сузуки» урчит подо мной, как рассерженная кошка. Руки на руле не дрожат — это хорошо. Сердце колотится ровно и тяжело.

Я прокручиваю трассу в голове. Первый поворот — левый, под 90 градусов, там щебень. Второй — резкий правый, почти «шпилька», там асфальт выкрошен. Третий — самый опасный. Без ограждения. Обрыв.

Если входить в него на скорости выше семидесяти — не впишешься.

Я впишусь.

— Готова? — голос Дамира из динамика телефона. Он остался на старте, чтобы засечь время.

— Всегда готова, — вру я.

Ручка газа до упора.

«Сузуки» выстреливает, как пробка из шампанского. Ветер бьёт в лицо, срывает слёзы из глаз — или это просто от скорости? Я лечу в первый поворот, кладу мотоцикл так низко, что коленом почти касаюсь асфальта.

Щебень стреляет в подножку. «Сузуки» виляет — один раз, второй. Я выравниваю. Дышу.

Второй поворот. Правый. Резкий. Здесь я чувствую, как заднее колесо начинает скользить. Слишком много гравия. Слишком мало сцепления.

Я не сбрасываю газ.

Не сбрасываю — и это глупость, чистой воды самоубийство, но именно сейчас, в этой доли секунды, я чувствую себя живой.

Не «Ада-вдова». Не «Ада-сирота». Не «Ада, чей парень разбился».

Просто Ада. Человек. Женщина на пределе.

Второй поворот позади.

Третий.

Я вижу обрыв за пятьдесят метров. Чёрная лента асфальта уходит в никуда. Мне нужно затормозить — хотя бы на мгновение — чтобы войти в поворот. Но тормоза они кажутся такими далёкими. Такими ненужными.

Я хочу лететь.

Я хочу не останавливаться.

Дамир сказал: «Я не буду прыгать за тобой в обрыв». И это единственное, что возвращает меня в реальность.

Я нажимаю на тормоз. Резко. Переднее колесо блокируется на секунду — «Сузуки» рыскает, я вкладываю всё тело в поворот, чтобы удержать равновесие.

И вот он — ангар.

Финиш.

Я проскакиваю мимо ржавых ворот, торможу до полной остановки. Сердце колотится где-то в горле. Ноги дрожат так, что я едва могу опустить их на землю.

Я сделала это.Я жива.

Телефон в кармане вибрирует. Сообщение от Дамира.

«1 минута 43 секунды. Неплохо для девушки, которая вчера дрожала, как осиновый лист».

Я не успеваю ответить. Потому что слышу его мотор. Дамир проезжает трассу.

Он идёт по-другому. Не как я — истерично, на грани. Он плавный. Тягучий. Словно не гонится за временем, а танцует со смертью в медленном вальсе.

Финиширует он через

Я смотрю на секундомер.

1 минута 39 секунд.

Он выиграл. Четыре секунды.

Дамир паркуется рядом. Снимает шлем. Волосы мокрые, прилипли ко лбу. Глаза блестят — не от адреналина, нет. От удовольствия.

— Ты медленная, — говорит без злорадства. Почти ласково.

— У тебя лучшая техника, — признаю я.

— У тебя лучшая отвага, — он качает головой. — Ты не затормозила там, на втором. Ты пошла на снос сознательно. Зачем?

Я пожимаю плечами.

— Хотела почувствовать.

— Что?

— Что ещё могу упасть. Но могу и подняться.

Дамир смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю чувствовать себя обнажённой. Потом медленно кивает.

— Ты выиграла, — говорит.

— В смысле? У тебя быстрее время.

— Не в этом было пари, Ада. Я хотел посмотреть, сломаешься ли ты. Ты не сломалась. Значит, ты выиграла.

Он протягивает руку. Я смотрю на его ладонь — широкую, сбитую, с тёмными разводами масла на пальцах.

И пожимаю.

Его кожа обжигает.

Как вчера во сне.

Как будто он дотронулся не до руки — до чего-то гораздо более глубокого. До той самой пустоты, которую я ношу в себе три года.

— Ты должна мне кофе, — говорю я, чтобы скрыть дрожь.

Дамир усмехается.

— Должен. Но не сегодня.

— Почему?

Он садится на свой мотоцикл, заводит двигатель и смотрит на меня сверху вниз. В его глазах — что-то тёмное. То, от чего у меня снова немеют колени.

— Потому что сегодня я должен тебе кое-что другое.

— Что?

— Я должен уехать, пока не сделал то, что представил в голове, когда ты входила в третий поворот.

Он даёт газ и улетает в темноту, оставляя меня одну с бешеным сердцем и вопросом, на который я боюсь искать ответ.

Что же он представил?

И почему я хочу это узнать?

Глава 5. Лоскутная аритмия

Он врёт.

Я знаю это, когда смотрю на время. 1 минута 43 секунды у меня против его 1 минуты 39 секунд. Четыре секунды разницы. Четыре секунды — это вечность на такой трассе.

Но он сказал: «Ты выиграла». И я вижу в его глазах, что он не шутит.

Зачем?

Зачем мужчине, который только что доказал своё превосходство, отдавать победу женщине, которая даже не попросила?

Мы стоим у ангара. Его «Ямаха» урчит на холостых, выплёвывая сизый дым из выхлопной трубы. Мой «Сузуки» остывает молча, притих, как побитая собака.

— Ты проиграл нарочно, — говорю я.

Дамир снимает перчатки. Кладёт их на бак. Медленно, будто всё время в мире принадлежит только ему.

— Нет, — отвечает спокойно.

— Четыре секунды. Я видела твой заезд. Ты шёл на рекорд, а на последнем повороте сбросил скорость. Я не слепая.

Он замолкает на минуту. Достаёт из кармана пачку дешёвых сигарет, прикуривает. Табачный дым смешивается с запахом бензина, и этот коктейль ударяет в голову сильнее любого виски.

— Хорошо, — выдыхает он сквозь дым. — Допустим, я сбросил. И что с того?

— Зачем?

Дамир затягивается глубоко. Смотрит куда-то в темноту, туда, где трасса уходит в никуда. Лицо у него странное сейчас. Не грубое, не опасное. Усталое. Как будто он нёс тяжёлый мешок несколько километров и только сейчас разрешил себе положить его.

— Потому что если бы я выиграл по-честному, — говорит он тихо, — тебе пришлось бы мне что-то отдать. А ты не умеешь отдавать. Только забирать. Забирать боль и делать из неё броню.

— Откуда ты

— Я вижу, — перебивает он. — У тебя на лице написано. Ты приехала сюда не гонять. Ты приехала проверить, сможешь ли разбиться и не заплакать. Я не хочу быть тем, кто подтолкнёт тебя к краю.

У меня перехватывает горло.

Потому что он прав.

Каждая чёртова буква — правда.

Третий поворот. Я видела обрыв. И на одну дикую, безумную секунду я подумала: «А что, если не тормозить?» Не потому что хотела умереть. Потому что хотела перестать выбирать. Перестать контролировать. Упасть — и пусть будет что будет.

— Ты не знаешь меня, — шепчу я.

— Я знаю ровно столько, сколько нужно, чтобы сказать: ты не должна быть одна сегодня, — он выбрасывает сигарету и затаптывает её ботинком. — Поехали ко мне.

— Что?

— Ко мне домой. Мастерская. Боишься?

— Я ничего не боюсь, — вырывается раньше, чем успеваю подумать.

— Тогда поехали. Я угощу тебя чаем. Честно. Без подтекста.

Дамир садится на свой «Ямаху» и заводит двигатель. Я смотрю на него несколько секунд. В голове — вой сирен. Осторожно. Опасно. Ты не знаешь этого человека. У тебя дома ждёт пустота и фотография Дениса в ящике.

Но что-то внутри — та самая лоскутная аритмия, которая не даёт мне спать по ночам, — шепчет: «Езжай».

Я завожу «Сузуки» и еду за ним.

Мастерская Дамира находится на окраине города.

Заброшенная промзона. Цеха с выбитыми окнами. Ржавые ворота. Место, где нормальные люди не живут, а прячутся — от кредиторов, от прошлого, от себя.