Исцеляющие увлечения

Аваланж был хорсом — игрушечной лошадью на деревянной палке, сделанной вручную финским мастером из шерсти альпаки. Арсений заказал его восемь месяцев назад через закрытый форум — заплатил две тысячи восемьсот евро, указал в графе доставки чужой адрес и забрал посылку лично, в семь утра, когда соседи ещё спали.

Голова была серой, почти белой — с тёмными ноздрями, вышитыми глазами и настоящей гривой из длинных шёлковых нитей. Арсений сам расчёсывал её деревянным гребнем. Раз в неделю — по средам.

Он вынул Аваланжа из чехла. Подержал в руках.

— Ничего, — сказал он тихо. — Разберёмся.

Поставил обратно. Закрыл шкаф.

Вернулся на кухню. Открыл ноутбук. Нашёл в браузере сохранённую закладку — правила судейства хоббихорсинга, международная редакция. Он знал эти правила наизусть, но иногда перечитывал — так, как перечитывают любимую книгу: не ради информации, ради ощущения.

«Аллюр оценивается по равномерности шага и высоте подъёма колена. Пассаж — замедленная, подчёркнуто высокая рысь — требует полной синхронизации движения всадника и хорса...»

Он читал внимательно, делая пометки карандашом на полях распечатки.

За окном шёл дождь.

II.

Манеж Арсений оборудовал в гараже загородного дома — убрал машину, постелил опилки, расставил барьеры из пластиковых труб. Барьеры были точно такими, какие используются на официальных соревнованиях — он проверял по фотографиям с чемпионатов.

Тренировался по вечерам. Приезжал после записи сторис. Переодевался в спортивный костюм, брал Аваланжа и работал час — иногда полтора.

Посторонних не было. Только он, опилки и негромкая классическая музыка из bluetooth-колонки — Дебюсси, иногда Равель. Он читал, что финские спортсменки тренируются именно под классику. Это казалось ему правильным.

Пассаж он отрабатывал уже третий месяц.

Пассаж — это медленная высокая рысь: колено поднимается до горизонтали, корпус чуть откинут назад, хорс движется в такт, голова его покачивается плавно и с достоинством. Арсений изучал записи с чемпионатов — там молодые финки в костюмах для верховой езды двигались по манежу с такой серьёзностью и такой внутренней сосредоточенностью, что смотреть на них было неловко, как бывает неловко подсматривать за чем-то настоящим.

Он хотел двигаться так же.

Пока не получалось. Левое колено поднималось выше правого. Это нарушало симметрию аллюра. Он смотрел на своё отражение в зеркале — большой мужчина в бриджах, с деревянной палкой между ног, с совершенно серьёзным лицом. Асимметрия была отчётливой: левое колено выше правого. Левое, правое, левое, правое. Неравномерно. Он смотрел долго — только на колено, не на всё остальное.

Он останавливался. Начинал снова.

Аваланж в его руках двигался послушно — голова покачивалась в такт шагам, грива струилась. Арсений иногда разговаривал с ним во время тренировки — негромко, по-деловому, как разговаривают с партнёром.

— Спокойно. Не торопи. Держи ритм.

Непонятно, к кому именно это было обращено.

В среду вечером, после тренировки, он сел на опилки, прислонился спиной к стене и держал Аваланжа на коленях. Грива рассыпалась по его рукам — длинная, шёлковая, чуть пахнущая чем-то деревянным и тёплым.

Слава ждал ответа про ипподром.

Арсений смотрел в потолок гаража. Думал о жеребце. Потом думал об Аваланже. Потом снова о жеребце.

Живая лошадь не будет слушаться. Живая лошадь почувствует страх — они это чувствуют, он читал. Живая лошадь может встать на дыбы, сбросить его на глазах у камер, у подписчиков, у всех.

Аваланж не сбросит.

Аваланж никогда его не сбросит.

Он достал телефон. Написал Славе: «Думаю. Дай ещё день».