Locus standi, или Философские сказки

Да, точно, я помню тот момент, когда ему наконец-то стало легче жить. Я почувствовала, что он создал семью, появилась женщина, которая была с ним. И я успокоилась за его жизнь. Но потом я вновь ощутила его безмерное горе и страдание. Он напомнил о себе, значит, ему было опять плохо. И я опять была мысленно с ним через тысячи вёрст лишь для того, чтобы унять его боль, чтобы ему стало легче. Почему?

Анна вздохнула. Разве такое бывает в реальной жизни? Она делила жизнь на две части. Первая часть – как у всех: работа, дом, семья. И вторая часть – когда сознание растекалось по пространству Вселенной и жило совсем другой жизнью, никому неизвестной. Только ей одной. Она предпочитала молчать о другой жизни. Это её личная тайна. Она может быть непонятна многим. Она может отпугивать. И всё же сознание Анны отказывалось верить происшедшему. Слишком всё оказалось нереальным в этом реально устроенном тяжеловесном мире.

Это он разыскал её сейчас в лабиринте жизни, а не она. Она обещала ему встречу и не смогла. Но смог он. Её лучший друг на все времена. Такое случается так редко, слишком редко. Когда уже не веришь ни в чудо, ни в подарки от жизни. Тридцать лет ушло на узнавание друг друга в этой жизни. Узнавание души, которая есть в каждом из нас. Родственные души, которые жаждут наконец-то соединиться. Но пока не могли в силу каких-то причин.

Анна не знала, что делать. Несколько дней пребывала в какой-то непонятной растерянности. В одно мгновение она протянула было руку, чтобы удалить этого незнакомца из своих друзей, который принёс ей столько беспокойств. Она не знала, что делать. Но занесённая её рука вдруг остановилась, и она не сделала этого. Она решила подождать.

Незнакомец был настойчив и учтив. Писал письма и восхищался всем, чем можно восхищаться в переписке.

Время шло неназойливо, но события развивались слишком стремительно.

Через три месяца они встретились в аэропорту. Ещё издали их взгляды притянулись. Неотрывно, каждую секунду глаза искали глаза другого. И это было так понятно. Они слишком долго шли друг к другу. И наконец Судьба сказала им: будьте вместе. Казалось, они долго стояли друг напротив друга и неотрывно смотрели в глаза, взгляд которых проникал глубоко в душу и жёг изнутри.

Двое в большом пространстве аэропорта, не замечая снующих людей, громкие объявления, толкотню, – они не замечали ничего. Только друг друга. Их в самом начале жизненного пути судьба разбросала так далеко, что, казалось, никогда не будет возможности быть вместе, и быть неузнанными была их участь. Но вместе они сотворили чудо: они жили единой душой так долго, как только возможно это представить в этом мире. Они чувствовали друг в друге каждый момент жизни, они читали мысли, и утешали, и предлагали всё, чем бывает богато сердце каждого. Эта встреча была выстрадана тридцатью годами жизни… в надежде на любовь.

Она коснулась рукой его не слишком большой шевелюры. Марк, взяв её за руку, шепнул:

– Я всегда знал, что мы встретимся. Я знаю, это ты. Именно та, которая так мне нужна. Я узнал тебя с первой минуты, когда открыл твою страничку. Знаешь, я часто видел во сне одну женщину, и я разговаривал с ней, и она всегда давала мне надежду жить дальше. Я помню её тёплую руку и голос. Он всегда меня успокаивал. Может, это была ты?

Он взглянул в её глаза, и взгляд его светлых глаз коснулся самых потаённых уголков души Анны. Что-то внутри дрогнуло, и волна хмельной радости прокатилась по всему телу.

– Я знаю теперь, что это была ты, – тихо шепнул он. – Я прочитал это сейчас в твоих глазах. Но почему всё понимаешь намного позже, чем это происходит, и тогда открывается истинный смысл всего, и всё становится на свои места. У меня такое ощущение, что мы знакомы с тобой сто лет.

Анна улыбнулась про себя: «Гораздо больше, чем сто лет. Тридцать лет это только в этой жизни. Мы знакомы длиною жизни существования Великой страны Даарии и многие тысячелетия до неё и после».

Она знала гораздо больше, чем он. Завеса тайны не открыла ему ещё своё лицо, но когда-нибудь это случится.

Но мудрая женщина всегда больше молчит, чем говорит.

Анна задумалась: «Да, он что-то сказал?»

– Ты веришь в судьбу? – услышала она.

– Я верю в судьбу, – сказала Анна. – Мы будем друзьями на всю жизнь, оставшуюся жизнь, не так ли? – добавила она.

– Да, моё сокровище, это правда, навсегда… – улыбнулся он.

* * *

– Твоё задание выполнено, Тарх Перунович, – прошептала вдруг тихо Анна.

Она удивилась этим странным словам, вдруг вырвавшимся самим из её сознания. Но затем тихо улыбнулась сама себе: ведь мы, люди, бываем так забывчивы, что совсем ничего не помним, кому что обещали и когда. Если я так сказала, значит так оно и есть.

…Ещё один круг времён замкнулся в пользу Сил Света. Началась эпоха Рассвета Сварога.

Слесарь, или Мировых дел мастер

Quale opus est, tale est praemium (лат.)

Каков труд, таково и вознаграждение

Я огляделся: линии раздела миров уходили далеко за горизонт, скрывая за мерцающим туманом едва различимые в определённых местах переплетения. Практически параллельные ветки шли как и положено, не пересекаясь, не входя одна в другую, кроме фиксированных особо значимых зон. Главное, чтобы не было грубых непредвиденных и аварийных ситуаций, что непременно внесло бы в миры хаос или – ещё хуже – полную аннигиляцию. Я отследил ход отдельных развязок и ответвлений, всё нормально. Вдоль параллельных линий магистралей, труб тянулась череда буйков миров. Они слабо мерцали, отражая участки разделов. Их неназойливый свет успокаивал душу. С буйками тоже всё в порядке. Я вздохнул. Как хорошо, когда вся работа отлажена и работает как часы.

Ну, кажется, всё в порядке. Можно и по домам. Смена подходит к концу. А утром вставать раненько, да на первую работу, а это у меня вторая. Днём я, значит, на своей, планетарной и основной, а по ночам…

Ещё несколько километров по меркам открытых пространств – и мой путь будет пройден.

Подустал, конечно, я, но деваться некуда, работа есть работа.

Вот ё-моё. Уже издалека вижу: клубы пара, какой-то фейерверк, вспышки и прочая ерунда. Опять поломка, и надо же – прямо в конце смены. Ведь не успею починить до утра!

Приближаюсь поближе. Ну, конечно, один параллельный мир вклинился в другой, и эдак совместно друг друга уничтожают, внося каждый в свои миры хаос, неразбериху и прочую канитель, им сопутствующую.

Ну что, время не ждёт, пора приниматься задело! Уж если взялся за работёнку – будь добр, делай. Никто ж не заставлял. Сам решил, что пришла пора заняться тем, к чему давно тянулась душа. Такое время приходит к каждому, когда жизнь ставит свои задачи, и с каждым днём они всё сложней и ответственней.

О, вижу, я не один буду починкой-то заниматься. Смотрю: осьминожка какой-то вращается, видимо, вокруг своей трубы. Поплюёт эдак на ладошку да и штопает разрыв.

Ну моё дело маленькое, я за свою трубу отвечаю. О, мама мия, а это же кто такая, расфуфыренная девица? Что-то я её раньше и не видывал здесь. Ей-то что тут делать?

Ремонт ремонтом, а на девицу поглядываю. Смотрите-ка: талия у неё осиная, а всё, что выше или ниже талии, вполне приятных размеров. И почти что раздетая. Ну как таких на работу берут, ума не приложу, даже комбинезона страховочного нет.

Тоже вот и паяльник свой достала, ловко, однако, орудует им. Как заправский мастер. И третий глаз у неё ничего, перламутром отливает. Правда, шарфиком прикрыт, видимо, от любопытных глаз. Личико миленькое.

Ну латаем все вместе, кто как может. Я с одной трубой вожусь, девица с другой, а этот амёбообразный осьминог так и мельтешит, везде норовит свои щупальца запустить.

И дырка-то вроде так себе, не совсем-то и большая, а всё как-то отлетает от неё, видимо, прокол очень глубокий был. Тут осьминожка приплыл ко мне, булькает что-то мне на ухо. О чём это он?

Не понял особо, но виду не подал. Киваю ему: ну ясное дело, ремонтировать как-то надо. Поплевал он снова на свою ладошку-осьминожку и пробку вставил прямо в дырку. Все переглянулись и, конечно, обрадовались – каждый ведь домой уже хочет.

Но тут пробка как выстрелит, да мне прямо по рукаву комбинезона страховочного. Дырка сразу и просверлилась на моём рукаве. Чем это он плюёт, этот осьминожка? Ну и мир у него ядовитый, наверное. Как они там живут?

Девица глянула на меня и рассмеялась. Лучше бы она это не делала. Ну всем прекрасна была, но чтобы зубы синие были, это в красном-то рту. Я аж содрогнулся. Она это поняла и губки сомкнула. Я вновь залюбовался – ну опять миленькая девчонка.

Снова мы починкой труб занялись. Вдруг слышу за спиной звук голоса. Оглядываюсь – старичок стоит седенький в чалме, бородёнкой трясёт и бормочет, и бормочет. Ну чистый «трах-тиби-дох-ти-би-дох», Хоттабыч то есть.

– Ты кто? – спрашиваю. – Как тут очутился? Тут ходить не велено, только свои по работе.

– А и по работе, – отвечает.

Чувствую, свой, с Земли то есть.

– А чего пришёл? – спрашиваю. – Ты ж не работник, да и комбинезона у тебя страховочного нет. Только халат какой-то полосатый, весь ватой утыканный. Сюда таким точно не положено.

– А мне зараз как надо сюда, – отвечает. – Срок мой земной истёк, понимаешь, а в тамошние миры не берут, пока, говорят, все дырки, которые провертел в разных мирах в своё время да по всем жизням, что прожил, не починишь, сюда не пустим.

– И что?

– Что, что? Чиню все дырки, которые и провертел за все свои жизни на Земле.

– И как это тебя угораздило столько их навертеть?

– Да вот так и получилось. В одной жизни шаманом был, к духам обращался, в их миры ходил. В другой жизни крутой ведьмачкой был, тоже лазил по всем вселенным – то колдовал, то искал ответы на свои вопросы, то ещё что-нибудь. А то и как-то колдуном был, в последнее время экстрасенсом. Ещё – ну как это – в Тибете туммо занимался.

– Занимался чем?

– Туммо.

– Что-то не припоминаю я такого занятия.

– Ну это занятие не всем по зубам, – вдруг активизировался Хоттабыч. – Это надо обладать большим энергетическим запасом, уметь управлять им.

– Вот-вот, – говорю, – и доуправлялся.

– Ты ничего не понимаешь, – взъерошился вдруг Хоттабыч. – Соревнования у нас были. Ну это когда сидишь высоко в горах на снегу и мокрую простынь на себе сушишь.

– Зачем, – спрашиваю, – мокрую простынь на себе сушить, так и заболеть ведь можно. Повесил на верёвочку – сама высохнет.

– Вот этим и занимался, – продолжал Хоттабыч. – Кто больше простыней на себе высушит…

– Тот, что и мастер туммо, – пропел я, продолжая чинить треклятую трубу.

– Ага, – кивнул Хоттабыч.

– Да, нелегко тебе было. Сушить всё на себе. А я как легче: на верёвочке. Дырок-то много навертел по всем мирам?

Хоттабыч вздохнул:

– Много, когда починю все, не знаю. Но говорят, что, пока не сделаю, так и буду тут вертеться.

– Ну и тут твоя дыра, что ли?

– Похоже, что здесь. Пойду искать свой прокол.

– Да много вас тут приколистов, таких как ты. Вечно вселенные протыкаете, а потом утечки происходят, а виноват всегда я. Намедни встречал одного такого приколиста, Остином назвался. Этот Остин говорил, что по вселенной катался на сёрфинге. Говорит, что так здорово. И таких сёрфингистов знаешь сколько? Им всё любопытно – на звёзды посмотреть да по туннелям покататься, а у меня потом работы после них… Ну давай, туммо, чини свою дыру, а то уже утро скоро, а мне в шесть утра вставать надо и на основную работу.

– А где работаешь-то?

– Где, где? Также чиню трубы, водопроводные, сантехник я.

Ну всё, я сделал свою работу. Пока, ребята! А вы доделывайте каждый свою. Я пошёл домой, моё время вышло.

…Шесть утра…

Ё-моё, как спать-то хочется. Такое ощущение, что пятнадцать минут только и поспал, как белый человек. Да и что-то ночью был сон какой-то странный. Везде трубы чиню, даже во сне. Ну надо же. Как меня всё это достало! Уже поперёк горла эти трубы.

Пошёл работать. Никто же меня кормить тут бесплатно не будет.

…Да иду я, иду. По разнарядке 331-й участок. Что, опять где-то свистит? Починим, конечно… же там.

Опять вижу издалека: клубы пара так и вьются. На этот раз ну прямо-таки зелёного цвета с жёлтыми всполохами. Что за хрень – опять где-то какой-то вонючий мир попался и пытается своими миазмами отравить другие миры! Разложил инструменты.

Э-э-э. Вот это да! Вчера дыра была маленькой, и то бились сколько почти что вчетвером, если Хоттабыча считать. А эта дырища на сотни эйрен и реальностей. Ну надо же, разорвалась-то как, танк проехать может. Как её сваривать – ума не приложу.

Смотрю, девица вчерашняя опять подруливает. Миленькая такая, так бы и обнял. Но виду не показываю. Вчерашнюю улыбку помню. Похоже, что и она помнит, губки бантиком сложила и мурлыкает что-то под нос.

Я её спрашиваю:

– Тебя как зовут-то? Что-то тебя я раньше здесь не видел. Новенькая, что ли?

А она опять «мур-мур». Ясно дело – Кисуля.

– Ну что делать-то будем, Кисуля? – спрашиваю.

А она достаёт, знаете ли, из своего рюкзачка эдакий пистолетик. Раз-раз, что-то подкрутила, подвертела, какие-то туда штучки засыпала, и к трубе. По одной стороне шва прошлась, чего-то накрапала, по второй, и показывает мне.

Я кивнул: «Да, молодец», а дальше-то что?

Берёт она, значит, опять какой-то приборчик, прикрепила его ко шву, а потом – вжик, и застегнула, как на молнию.

– О-о-о, – только и протянул я. – Это прогресс.

Всякое видел, но чтобы трубы на молнию!

– А протекать, – спрашиваю, – не будет?

А она мотнула головой:

– Нет вроде, – говорит.

Ну я так понял.

– Пошли, – говорю, – дальше участок проверять. Там тоже всякое может быть.

Смотрю: осьминожка навстречу и машет нам своими щупальцами, типа «всё, туда не надо».

– Почему? – спросил я, и девица тоже муркнула что-то.

Ну, осьминожка говорит и показал мне тут же, как он чинил: поплевал туда-сюда и всё, маленькая дырка-то была.

– Малюсенькая, – говорит, – с пятачок. Но напор такой силы… Бок свой пришлось прислонить, пока плевал да замазывал, а то пришлось бы на подмогу звать.

– Ну что, – говорю, – ещё одно место проверить надо, пошли, что ли.

– Ну да, – кивнули осьминожка и девица.

– Что-то, – говорю, – Хоттабыча нашего не видно было, он что – все дырки свои починил?

– Похоже, что не починил ещё, – говорит осьминожка. – Видел я его, он пробегал недавно.

– Так и бегает, досталось же, – говорю, – старику.

Просмотрели ещё один участок. Всё в порядке.

– Ну что, тогда всё. Пока, ребята.

Все заулыбались и помахали кто чем. Я не мог смотреть на синие зубы и отвернулся.

Девица губки сжала и миленько так: «Мммурр», – «до завтра» то есть.

Завтра так завтра.

Завтра нам попался участок у чёрта на куличках. Если бы не маленький вездеходик нашей Кисули, тащились бы туда все этак пару часов, потом обратно столько же. Совершенно заброшенная маленькая вселенная, но кучи отходов и отбросов – я ещё такого не выдывал. Всё переплелось, всё торчит, где-то что-то проржавело, и – ну, конечно, видно – трубы давно не меняли.

Пришлось нам опять повозиться. Если бы не девица с её архинаучным подходом, неизвестно, сколько бы времени ремонт прошёл. Осьминожка, похоже, из какой-то совершенно бедненькой вселенной – кроме как своего «поплевать», ничего не знает. У меня тоже инструмент ограничен. Говорят, что и так справишься. Что за небесная канцелярия! Ничего не допросишься.

Сегодня ночь тихая выпала. Наконец-то передых. Сели мы на бугорок, вызовов нет, звонков тоже, хоть отдохнуть можно. Это редко, но бывает.

Я и спрашиваю девицу:

– Надолго ли тебя на эту работу определили?

А она мне свои ногти показывает.

– Да, – говорю, – красивые.

И правда, пальцы узкие, длинные и ногти такие длиннющие. Как она ими управляется? Все раскрашены в разные цвета. И показывает мне на один из ногтей.

Я смотрю: да, красиво, что-то вроде галактики там нарисовано. Она берёт ноготок и снимает, и я вижу – а под ногтем ничего, ну то есть обыкновенный ноготь, как у всех. Она показывает пальцами: вроде как входишь туда, в этот её ноготок, картинку то есть, и там вот видишь. И поглядывает на меня, сообразил я или нет, и всё «мур-мур» да «мур-мур». Попробуй пойми её.

– Куда, что? – спрашиваю. – Не понял.

Она опять мне:

– Входишь, как точка, в этот мир, и попадаешь…

Я всмотрелся в этот ноготок: и правда, мир как-то расширился, и она опять показывает на себя, а потом снова на ноготь.

Вижу что-то летающее. Сначала не понял, дракон – не дракон. Нет, она на драконе сидит и улыбается. А зубы синие. Я не могу на них смотреть. Ну она так мяукнула что-то, и мне этот ноготь и даёт: «Приходи, – говорит, – в гости, поболтаем».

Ну что, взял я этот ноготь, рассмотрю потом.

Мы и попрощались.

…Опять шесть утра. Будильник динь-динь. Ё-моё, когда же воскресенье. Чтоб хоть выспаться. Ну каждую ночь какая-то дребедень снится. Чиню и чиню я эти трубы.

Ладно, встаю уже. Пошёл в ванную, глянул в зеркало: что это мои зубы какого-то странного цвета. Вчера вроде как белые были, а сегодня с какой-то просинью. Наверное, ненароком выпил чего-то не того.

Вдруг что-то – бряк! – на пол упало, поднимаю – пластинка какая-то, как картинка с галактикой, красивая. Откуда она у меня? Ладно, пусть лежит, может, вспомню. День прошёл, как всегда, в беготне. Прорвало трубу, вода хлещет, лучше не вспоминать. Никакой романтики. И так каждый день. Одна работа. Домой приходишь и падаешь. Вот пора уже и спать ложиться. Пошёл зубы чистить и на боковую. Опять эта пластинка перед глазами мельтешит. Ладно, думаю, сейчас раскатаю свой тюфячок да и рассмотрю под лампой, что там такое переливается всеми огнями.

Сказано – сделано: тюфячок наискосок по полу расстелил, чтоб ноги в дверь свободно проходили. А по-другому не получается. А что? Очень даже удобно. А то раньше бился ногами, чуть в туалет стену не проломил. Квадратура-то – во! – десять квадратных метров на всё про всё: и ванная, совмещённая с туалетом, и прихожая, и зал. Вроде всё есть, но в десяти квадратных метрах даже крыса не разбежится.

Долго думал, что мне – диван или шкаф книжный – разместить в моих хоромах. Подумал, лучше шкаф: книг у меня полно, да и посуда там тоже, ну и по мелочам. Адиван что? Поставишь – и всё: кроме дивана, ничего и не войдёт. А спать-то и на полу можно, правда, ноги наискосок, но это уже ерунда.