Рассказы о праведницах ислама

Виктор Нечипуренко

Рассказы о праведницах ислама

(Поминание праведниц)

Тазкират ас-салихат

(تذكرة الصالحات)

«Тазкират ас-салихат» — сборник литературных рассказов-притч о вымышленных праведницах ислама. Их образы созданы в уважительном диалоге с суфийской традицией, агиографической прозой и научными исследованиями о мусульманской духовности. Нахля, Халима, Зухра, Наджма, Сакина, Бадия и другие героини не являются историческими лицами; они — художественные воплощения внутреннего пути, где милость открывается через воду, хлеб, соль, молчание, зикр и заботу о другом. Эти истории говорят о женской праведности не как о споре за власть, а как о способности сердца уступить место Богу. Здесь чудо не доказывает избранность, а лишь оставляет след близости; знание смиряется перед милостью, а простое действие становится духовным знаком. Книга предназначена для неспешного, созерцательного чтения и не является богословским трактатом или исторической хроникой. Она обращена к тем, кто ищет в предании не сведения, а напоминание.

Предисловие

Эта книга написана в форме тазкиры — поминания праведных. Но читателю следует с самого начала знать: женщины, о которых здесь рассказывается, не являются историческими лицами в строгом смысле слова. Нахля, Халима, Зухра, Наджма, Сакина, Бадия и другие героини этих рассказов — литературные персонажи. Их имена, судьбы, города, встречи с учёными, отшельниками, правителями и простыми людьми принадлежат художественному повествованию.

И всё же они не возникли из пустоты.

При создании этих образов автор опирался на суфийскую традицию, на научные исследования о мусульманской духовности, агиографической прозе, женской праведности, зухде, зикре, адабе, наставничестве и памяти о святых. Эти рассказы не являются переводом старинного источника, не воспроизводят конкретную рукопись и не претендуют на историческую достоверность. Но они стремятся войти в пространство той духовной литературы, где человеческая жизнь рассматривается не только как последовательность внешних событий, но и как путь сердца.

Слово «тазкира» связано с памятью и напоминанием. В исламской культуре память о праведных людях часто сохранялась не только через даты, родословные и цепочки передачи знания, но и через короткие рассказы: о слове, сказанном в нужный час; о молчании, которое оказалось глубже проповеди; о жесте милости; о поступке, в котором вдруг обнаруживалась близость Бога. Такие рассказы не всегда стремились дать полную биографию. Иногда одной встречи, одного ответа, одного взгляда было достаточно, чтобы человек остался в памяти как знак.

Эта книга обращается именно к такой форме. Её героини показаны не как исторические фигуры, окружённые документальными свидетельствами, а как духовные образы. В них собраны мотивы, хорошо знакомые суфийской литературе: отказ от самости, внутреннее нищенство, доверие Богу, умаление себя, милость к слабым, внимательность к боли другого, способность видеть сокровенное в простом. Здесь важны вода, хлеб, соль, финики, гранат, колодец, дверь, порог, кувшин, женский круг, рука, поданная без желания власти. Эти предметы не случайны. В духовном рассказе вещь редко остаётся только вещью. Вода становится милостью, соль — растворением себя, хлеб — справедливостью, колодец — скрытым источником, а порог — местом встречи между внутренним и внешним.

Главная тема этих рассказов — женская праведность. Но речь здесь не идёт о противопоставлении женщины мужчине и не о споре ради самого спора. В книге действительно встречаются учёные, проповедники, шейхи, правители и ученики, которые сомневаются в праве женщины говорить о духовном пути. Иногда они ошибаются, иногда смущаются, иногда учатся. Но эти сцены не следует читать как простую полемику. В них важнее другое: вопрос о том, умеет ли человек распознать милость, когда она приходит не тем путём, каким он ожидал.

Суфийская традиция часто говорит о том, что Бог открывается человеку через то, что ломает его привычную меру. Гордый может получить наставление от нищего. Учёный — от неграмотной. Аскет — от матери. Правитель — от вдовы. Мужчина — от женщины. Женщина — от ребёнка. Ребёнок — от молчания. В таких переворотах нет унижения знания или порядка; напротив, есть напоминание о том, что всякое знание, если оно не смиряется перед Источником, легко превращается в стену.

Героини этой книги не борются за имя. Они не требуют, чтобы их признали святыми, наставницами или обладательницами особого знания. Чаще всего они делают совсем другое: слушают, наливают воду, делят хлеб, сидят рядом с плачущими, защищают вдову, принимают чужую боль без желания владеть ею. Их духовная сила проявляется не в громкости, а в доброте. Они не присваивают себе чудо. Они не строят вокруг себя власти. Даже когда рядом с ними происходит нечто необычайное, чудо остаётся не доказательством их превосходства, а лишь следом милости.

Именно поэтому в этих рассказах так много простых действий. Женщина несёт воду. Женщина посылает соль. Женщина отказывается взять хлеб у двери правителя. Женщина сидит у порога и слушает тех, кому больше некуда принести свою печаль. Женщина повторяет имя Бога, иногда правильно, иногда сбиваясь, но с такой цельностью сердца, что внешняя ошибка перестаёт быть главным содержанием происходящего. Эти действия малы только для взгляда, привыкшего искать величие в видимом. В духовной литературе малое часто оказывается дверью к большому.

При этом книга не является богословским трактатом. Она не устанавливает норм религиозной практики и не предлагает читателю готовой системы. В ней есть арабские выражения, мотивы зикра, образы молитвы, намёки на известные темы суфийского пути, но всё это включено в художественное повествование. Эти рассказы следует читать как притчи, как созерцательные истории, как попытку литературно передать определённый духовный строй. Они не требуют от читателя согласия с каждым образом; скорее, они приглашают его замедлиться и прислушаться.

Важное место в книге занимает напряжение между внешним и внутренним. Суфийская литература никогда не отменяет внешнего закона, но постоянно напоминает: внешнее без сердца становится сухим, а сердце без адаба легко заблуждается. Поэтому в этих рассказах нет презрения к учёности, к обряду, к слову или к наставничеству. Есть лишь осторожность перед тем мгновением, когда знание начинает гордиться собой, а благочестие — бояться живой милости. Там, где человек видит только пол, возраст, происхождение, неграмотность, бедность или женское имя, он может не заметить того, что Бог уже открыл перед ним.

Повторяющиеся мотивы в книге также не случайны. Женщина, которая принимает дар и отдаёт его дальше. Учёный, пришедший испытать, но уходящий испытанным. Суровый наставник, не сразу узнающий мягкость как форму силы. Колодец, который кажется мёртвым, но снова даёт воду. Молитва, произнесённая не вполне правильно, но исходящая из верующего сердца. Эти повторы образуют не схему, а ритм. В духовной прозе один и тот же урок часто возвращается в разных лицах, потому что сердце редко понимает с первого раза.

Особенно важно сказать о женском в этих рассказах. Здесь женское не сводится ни к слабости, ни к соблазну, ни к домашней тени, ни к украшению мужского подвига. Женское здесь — это один из путей явления милости: способность выносить боль без ожесточения, помнить тело без поклонения телу, заботиться без присвоения, говорить мягко без уступки неправде. Но эта книга не утверждает, что женщины по природе более святые, чем мужчины. Она говорит о другом: святость не подчиняется тем границам, которыми люди слишком уверенно распоряжаются. Она может открыться там, где её не ждут. И часто именно потому становится узнаваемой.

Героини этой книги вымышлены, но их духовный мир собран из подлинных мотивов мусульманской мистической памяти. За ними стоят не конкретные биографии, а целая традиция рассказов о праведниках и праведницах, о скрытых друзьях Бога, о людях, чья близость к Милостивому была заметна не по сану, а по следу, который они оставляли в других сердцах. Кто-то после встречи с ними начинал плакать. Кто-то возвращал чужой хлеб. Кто-то переставал унижать. Кто-то впервые молился не ради того, что его увидят люди, а из надежды, что его слышит Бог.

Так и следует читать эти истории: не как доказательство, а как напоминание. Не спрашивая прежде всего: «Было ли это именно так?», но задавая другой вопрос: «Что во мне откликается на это?» Суфийский рассказ часто обращён не к любопытству, а к совести, не к спору, а к сердцу. Он не сообщает только сведения; он меняет положение внутреннего взгляда. Иногда после такого рассказа мир остаётся тем же самым, но человек уже иначе видит воду в кувшине, хлеб на столе, старую женщину у двери, ребёнка, который плачет, или собственное сердце, которое давно просит быть услышанным.

Пусть же эти рассказы будут прочитаны в таком ключе. Пусть читатель помнит: перед ним не хроника и не собрание житий реальных исторических лиц, а литературное поминание вымышленных праведниц, созданное в уважении к суфийской традиции. Их святость принадлежит художественному миру книги, но вопросы, которые они задают, обращены к настоящему сердцу. Что значит уступить место Богу? Что значит слушать другого без власти над ним? Что значит быть мягким и не слабым? Что значит помнить, что милость может прийти через тот сосуд, который мир считает малым?

Некоторые имена становятся меньше, когда к ним прибавляют слишком много объяснений. Поэтому это предисловие не должно заменить сами рассказы. Оно лишь открывает дверь. Дальше лучше идти медленно — от истории к истории, от воды к соли, от хлеба к колодцу, от женского голоса к тишине, в которой всякое подлинное поминание возвращается к своему Источнику.

Нахля, дочь Салима

В Нарване жила женщина по имени Нахля, дочь Салима. Ее отец был погонщиком верблюдов, мать — молчаливой; она умерла в год, когда финики уродились слишком сладкими. Нахле тогда было одиннадцать. С того времени она привыкла говорить с Богом без просьб, ибо они казались ей тесными. Она знала: человек часто просит не то, что ему нужно, а то, что ему видно.

О ней рассказывали мало, пока она была молода. Женщины видели, как она в сумерки разносит воду старикам; мужчины замечали только ее чадру в мечети за перегородкой.

Когда ей было двадцать семь, в Нарван пришел год сухих колодцев. На базаре финики считали поштучно. Мальчики не играли у арыка, потому что арык высох. И тогда правитель области велел собрать зерно у всех, у кого оно оставалось, обещая вернуть после прибытия караванов.

Обещания властей имеют легкие ноги, но редко возвращаются тем же путем. Воины вошли и в квартал вдов. Там стояла женщина Хадиджа, у которой на руках было трое детей, и старшая дочь уже умела успокаивать младшего брата. Нахля вышла к воинам и спросила, кто дал приказ. Старший из них засмеялся: «Разве приказ имеет мать, чтобы ты спрашивала о нем так?» Нахля ответила: «У всякого приказа есть мать. Иногда ее зовут страхом, иногда — жадностью. Редко — справедливостью».

Они забрали мешок и ушли. Женщины стали плакать, но Нахля попросила их не плакать на виду у детей: детская душа пьет материнские слезы и потом всю жизнь не может утолить жажду. Она омыла лицо, надела старую зеленую накидку и пошла к дому правителя. С ней пошли еще семь женщин, потом двенадцать, потом столько, что на улице поднялась пыль.

У ворот их не пустили. Нахля села прямо на землю. Женщины сели рядом. Стражники смеялись, потом устали. День становился белым от зноя. Нахля начала зикр, не громко, без движения рук: «Он знает. Он близок. Он слышит». Женщины повторяли. Слова шли кругами, как вода вокруг опущенного камня. К полудню из дома правителя вынесли хлеб и кувшин, чтобы прогнать их милостью. Нахля не взяла хлеба. Она сказала слуге: «Передай своему господину: мы не пришли есть у его двери. Мы пришли напомнить двери, что она тоже стоит на земле».

Правитель велел привести ее. Он ожидал увидеть старуху с острым языком или молодую смутьянку, но вошла женщина среднего роста, с глазами, в которых не было ни дерзости, ни просьбы.

«Ты подняла женщин против меня?» — спросил он.

«Нет, эмир. Я подняла их с земли. Против тебя их поставил твой голод, который ест чужой хлеб».

На столе лежала свежая лепешка. Он отломил кусок, будто хотел показать, как мало значат ее слова. Но вдруг положил его обратно. Потом взял чашу, поднес ко рту и не выпил. Нахля смотрела на его руки. Они дрожали так слабо, что это заметил бы только тот, кто привык видеть, как дрожит пальчик новорожденного.

«Чего ты хочешь?» — сказал он наконец.

«Верни мешок вдове. И не бери у тех, кто уже отдал свою плоть детям».

На следующий день зерно вернули кварталу вдов. В городе об этом говорили по-разному: одни уверяли, что эмир испугался мятежа; другие — что в ту ночь ему снилась мать, стоящая у его изголовья с закрытым лицом. Нахля не слушала. Она только послала Хадидже щепотку соли: «Когда в доме снова варят похлебку, соль должна войти первой, чтобы беда знала, что ее не ждут».

С тех пор к ней стали приходить. Не все за советом. Некоторые приходили проверить, что такое святость в женском голосе. Среди них был ученый по имени Юсуф аль-Мараги, человек чистого письма и осторожного сердца. Он знал столько книг, что забывал имена соседей. Ему сказали: «В Нарване есть женщина, от которой мужчины выходят с опущенными глазами». Он ответил: «Значит, она красиво говорит». И отправился к ней, чтобы найти изъян.

Нахля приняла его во внутреннем дворе, где росло кривое гранатовое дерево. Между ними сидела ее племянница, чтобы никто не нашел повода для кривой речи. Юсуф начал спрашивать о страхе и любви, о нищете и доверии, о том, можно ли человеку желать встречи с Господом, если в нем еще живет желание понравиться людям.

«Страх, — сказала она, — это сторож на дальнем входе. Он полезен, пока ты не вошел. Но если сторож идет за тобой в комнату, он становится вором».