Грязный Эрос

В девять утра Лук закончил собирать пакет. Семь видеозаписей с камер семи мест преступлений за последние сорок один день. На каждой записи ИИ-фильтр, который он написал три месяца назад для совершенно другого дела, нашёл одну и ту же микробиомеханику ходьбы. Не лицо. Не одежда. Не рост — рост менялся в пределах семи сантиметров. Не цвет волос — менялся. Не возраст — менялся. А именно крошечная, неуловимая для обычного глаза асимметрия в работе таза, тончайший сдвиг центра тяжести при шаге, на полградуса больше нужного поворот стопы внутрь при отталкивании, и характерный «отскок» от земли — тот самый, какой бывает только у людей, у которых в копчике лишний позвонок.

Лишний копчиковый позвонок встречается у одного человека из четырнадцати тысяч.

В семи городах за сорок один день — один и тот же лишний позвонок, одна и та же асимметрия, одна и та же стопа.

Лук отправил пакет Драго с пометкой: «Семь раз. Лицо — маска. Тело — одно».

Через тридцать секунд Драго был у него в кабинете.

— Покажи.

Лук прокрутил запись из Лос-Анджелеса. Женщина в светлом платье шла через двор особняка на Mulholland к двери кабинета медиапродюсера. Лицо в полный профиль, ракурс безупречный, освещение мягкое. Азиатка лет двадцати пяти, очень худая, с короткой стрижкой.

— Хорошо. Дальше.

Лук прокрутил запись из Амстердама. По коридору дома на Херенграхт шла другая женщина: рыжая, в красном платье, каблуки.

— Другая.

— Лицо да. Тело то же. Смотри.

Лук наложил вторую запись на первую в полупрозрачном слое и синхронизировал по шагу. В замедленном повторе картина становилась невозможной: рыжая в красном и азиатка в светлом двигались идентично, до сотой доли секунды. Каждый микросдвиг таза, каждый угол стопы.

— Не одна женщина в двух париках, — Лук говорил очень тихо. — Разные тела с одной центральной нервной системой. Или одно тело, которое умеет выглядеть по-разному.

— Объясни.

— Если бы я мог объяснить, я работал бы не у тебя, а в Калифорнии и зарабатывал бы в сорок раз больше. Я не могу объяснить. Могу только показать.

Драго помолчал. Сел в кресло-мешок, который под ним просел почти до пола.

— Имя у неё есть?

— Сейчас. Я прогнал лицо номер семь через нашу базу антропометрии. Совпадение нашлось одно, статистически чистое. Лицо называется Марьянна Делакруа-Линь. Двадцать семь лет. Объявлена в розыск как пропавшая без вести сорок один день назад. Мать заявила. Найдена не была.

Драго сжал ладонями виски.

— А лицо номер один? — он показал на азиатку из Лос-Анджелеса.

— Марьянна Делакруа-Линь. С другим разрезом глаза и другим тоном кожи. Антропометрия совпадает на девяносто восемь процентов.

— А лицо номер три? — Драго показал на блондинку с записи из Токио.

— Марьянна Делакруа-Линь.

— Все семь?

— Все семь — Марьянна Делакруа-Линь.

Драго встал с кресла-мешка, прошёл к стене, постоял перед маской корейского шамана. Маска смотрела ему в живот пустыми глазницами.

— Лук, — сказал Драго, не оборачиваясь. — А что говорят про Марьянну Делакруа-Линь те, кто её знал?

— Я опросил троих. Подругу Кайру — гречанку, которую Марьянна однажды вытащила из притона в афинском Эксархии, — бывшего партнёра и соседку по мансарде в Лиссабоне. Все трое сказали одну и ту же фразу разными словами.

— Какую?

— «Удивительно добрая девочка. На таких всё держится».

Драго повернулся.

— Что?

— Добрая с самого детства. Подбирала бездомных животных на улицах Марселя. Вытащила Кайру из наркопритона в Афинах. Подбирала избитых незнакомцев и тащила к себе отлёживаться. Всех жалела. Ни разу никому не отказала. Кайра сказала буквально: «Если бы не Марьянна — я бы давно умерла».

Драго сел обратно в кресло-мешок. Кресло-мешок чуть слышно скрипнуло.

— Лук, — сказал Драго очень медленно. — Ты понимаешь, что мы ищем?

— Не понимаю. Но чувствую.

— Что?

— Что мы ищем не убийцу.

— А кого?

— Уборщицу.

Драго засмеялся коротко, без юмора, и потёр лицо ладонями.

— Я во сне видел женщину, — сказал он не Луку, а потолку. — Она говорила мне три ночи подряд одно и то же. «Я не зло. Я чистильщик».

Лук не вздрогнул и не удивился. Просто кивнул, как будто услышал прогноз погоды.

— Тогда нам нужно её найти, — сказал он. — Не для того, чтобы задержать. А для того, чтобы спросить, какую именно грязь она убирает. И почему её больше нет в её собственном теле.

Глава 8. Жёлтый бант

В девятнадцать ноль-ноль Энн вышла из здания «Аномалии-9» с улыбкой, которая через семьдесят метров погасла полностью. Жёлтый бант она сняла ещё в лифте, скомкала и бросила в сумочку. Походка её, лишённая зрителей, выпрямилась и стала жёсткой. Она пересекла Boulevard de Suisse, не глядя на светофор, спустилась к набережной и поймала автономный кэб.

Машина провезла её через Монте-Карло, затем через тоннель под скалой, и остановилась у старого дома в Ла-Кондамин с глухими ставнями. Энн вышла, набрала код на домофоне старого образца, поднялась без лифта на четвёртый этаж, открыла дверь без таблички.

Внутри сидел человек, которого в «Аномалии-9» не знал никто, кроме самого верха. Лет шестидесяти, худой, седой, без определённого лица — то ли бельгиец, то ли датчанин, то ли никто конкретно. Дорогой серый костюм без галстука и очки без оправы. На столе перед ним лежали папки. На одной из папок было написано от руки: «Велимир Д. — материал».

Вивьен знала его имя: Альбан Морэ. Седой. Le Gris. Впрочем, в комнате сейчас Вивьен не было.

— Ну? — сказал человек, не здороваясь.

— Сегодня он показал мне семь жертв. Всё, что у них по делу «Опал», — Энн произнесла кодовое имя без интонации.

— Кому ещё показывал?

— Только мне. Лук уже знает — у него свой канал. Драго доверяет Луку больше, чем себе.

— Хорошо. Дальше.

— Драго ведёт себя странно. Вчера ночью я слышала, как он плакал в кабинете. Сегодня утром у него красные глаза. Он что-то узнал.

— Что узнал?

— Не знаю. Не сказал. Я… — Энн запнулась. — Я не могу его расколоть. Он не такой, как вы говорили.

— Какой же он?

— Видящий, — Энн произнесла слово, которое сама не вполне понимала. — Он смотрит на меня и видит насквозь. Я каждый раз чувствую себя голой изнутри. Когда он меня трахает, я чувствую, что он жалеет. Не как мужчина женщину, а как человек человека. Я этого не выношу.

Человек напротив снял очки и медленно протёр их шёлковой тряпочкой.

— Девочка, — сказал он мягко. — Тебе двадцать один. Ты не первая моя девочка. Сделаешь то, что должна, и получишь то, что обещано: апартаменты в Лозанне, машину, паспорт без ограничений и место в структуре за пределами Монако, чтобы тебя никто не нашёл. Если не сделаешь — пойдёшь под международную юрисдикцию как пособница убийце семи человек. У меня всё подготовлено. Выбирай сама.

— Я выбрала уже давно. Просто…

— Просто что?

— Просто мне жалко его, — сказала Энн и впервые за разговор подняла глаза.

Человек улыбнулся очень тонкой улыбкой.

— Жалко — пройдёт. Жалко — химия. Через неделю забудешь.

— А если не забуду?

— Тогда я тебя пожалею. По-своему.

Энн понимающе кивнула, встала и пошла к двери.

— Один вопрос, — сказала она в дверях.

— Какой?

— А кто такая та женщина? Та, что их всех… та, которую мы ищем.

— Не твоё дело.

— Но если я в неё врежусь? Если она придёт за мной?

— Не придёт. У тебя в крови уже две недели стоит маркер. Если она приблизится к тебе ближе чем на двадцать метров, ты почувствуешь жжение в области грудины и у тебя двадцать секунд, чтобы отойти. Хватит.

— А если не хватит?

— Тогда ты будешь, девочка, отличной жертвой. И мы наконец получим её биоматериал на твоём теле. Я был бы тебе за это весьма благодарен. Посмертно.

Энн закрыла за собой дверь, не сказав до свидания. На лестничной клетке она прислонилась спиной к старой штукатурке и постояла минуту с закрытыми глазами. Снаружи сквозь щель в ставне тянуло ночным морем. В груди ничего не жгло. Маркера она не чувствовала. Она вообще ничего не чувствовала, кроме одной острой, новой, неприятной мысли:

«Кажется, я не та, кем была вчера. Кажется, во мне за последние сутки что-то сломалось».

В этот самый момент в двух кварталах от неё, в маленьком кафе над гаванью, Вивьен пила чёрный чай без сахара и через голо-окно очень внимательно наблюдала за домом с глухими ставнями, из которого через семь минут вышла Энн. Вивьен видела жёлтый бант, торчащий из сумочки. Видела бледную полоску шеи над воротником. Видела, как Энн неровно переходила улицу под монакскими фонарями — их свет был платиновым, почти медицинским, и ложился на асфальт ровными прямоугольниками.

Резонансный сканер в правом виске Вивьен — орган, вмонтированный в её гуманоидный череп между лобной и височной костью — тихо звякнул и выдал короткий вывод на внутреннем дисплее:

ОБЪЕКТ: женщина, 21 год. Резонанс — 0.31 из 1.00. Порог планетарного выживания — 0.42. Подлежит зачистке. Класс приоритета: средний. Заметка: связана с объектом наблюдения «Велимир». Рекомендация: чистку отложить, использовать как канал.

Вивьен допила чай, оставила на столике купюру и встала. Платиновый свет фонарей лизнул её лицо снаружи, сквозь биостекло, — лицо Марьянны Делакруа-Линь, живое до последней поры, тёмное до последней ресницы.

«Используем как канал», — повторила она про себя.

И в первый раз за сорок один земной день улыбнулась той самой улыбкой, которую Марьянна Делакруа-Линь улыбалась ровно один раз в жизни — когда вытащила Кайру из афинского притона и поняла, что та будет жить.

Улыбка эта была её. Не Вивьен. Марьянны.

Вивьен на ходу прикоснулась пальцами к виску и тихо сказала на своём языке — языке Аррай-Тэ, языке серебряных деревьев планеты в системе Эпсилон Эридана:

— Спасибо, девочка. Я слышу тебя.

Внутри неё, в очень глубоком слое, где раньше у Марьянны было сердце, кто-то улыбнулся в ответ.

Глава 9. Марьянна из Сайгона

Вивьен лежала в ванне лиссабонской мансарды, на верхнем этаже дома с облупленными изразцами азулежу цвета вечерней волны. Снаружи брезжил рассвет, и где-то далеко внизу, за черепичными крышами Алфамы, плыл гудок двадцать восьмого трамвая — хрипловатый, как вздох человека, который устал просыпаться. Вода в ванне была горяча почти до ожога — температура, которую гуманоидная оболочка Вивьен переносила без следа, а вот человеческая кожа Марьянны Делакруа-Линь должна была уже белеть и пузыриться. На бортике стояла плошка с морской солью крупного помола, плитка чёрного шунгита и серебряное блюдце с девятью каплями её собственной крови. Кровь не сворачивалась: состав её был стабилизирован на молекулярном уровне.

Раз в семь земных суток ей требовалось входить в режим интеграции. На Аррай-Тэ это называли «слышать носителя» — открывать запечатанные архивы памяти, прожитой до контракта, позволять ей подниматься сквозь биохимию тела, как поднимается со дна взмученный ил: медленно, клубами, в строгой дозировке. Иначе — перегрузка, коллапс, выгорание нейронных цепей. Сегодня был пятый сеанс.

Тело Марьянны перестало быть чужим уже через неделю после контракта. Но память Марьянны оставалась упакована в плотный пакет в зоне правого гиппокампа, и каждый сеанс разворачивал один-два слоя. До сегодняшнего дня Вивьен видела самое раннее: Сайгон, первые шесть-семь лет. Жара в восемь утра такая, что асфальт мягчает. Запах жареных пружинных рулетиков и гнилых лонганов у уличного лотка. Мопеды в три слоя, непрерывный гул рожков. Мать — Линь Тхи Хоа — поёт в баре «La Pagode» на улице Дон Кхой: низкий, дымный голос, фламенко и торч-баллады вперемешку, французский репертуар с лёгким вьетнамским акцентом, публика — в основном экспаты и туристы, которым нравится эта особенная меланхолия полутропического вечера. Отец — Тьерри Делакруа, длинный, рыжеватый, с «Лейкой» на груди — фотографирует всё подряд: рынки, пагоды, рыбаков на протоке Те Нгэ, и мать тоже фотографирует, всегда тайком, чтобы та не заметила и не закрылась. На этих снимках Линь Тхи Хоа всегда смеётся. Все эти эпизоды были тёплые, пронизанные запахом дешёвого рома и апельсиновой цедры. Вивьен проживала их с любопытством антрополога: «Вот, значит, как у них устроено раннее счастье».

Сегодня архив подал ей четырнадцать лет.

Марсель. Квартал Жольет. Февральская ночь после школьной дискотеки в Доме культуры на рю Виктор-Жело. На улице холодно — не тот пронизывающий северный холод, которого Марьянна не знала, а влажный, солёный, марсельский: мистраль гонит от залива запах гниющих водорослей и дешёвого табака. Maрьянна возвращается домой через пустой переулок к заброшенному складскому корпусу — она знает этот путь, ходила здесь сотни раз, здесь короче. На ней ситцевое платье в мелкий цветочек поверх леггинсов и курточка на синтепоне с разошедшейся молнией. В руках — пакет с парой яблок, купленных в ночном арабском магазинчике на углу.

У проёма склада стоят трое. Лампа на столбе мигает и гаснет — в этом квартале лампы часто гасли и никто не торопился их чинить. Двоих Марьянна узнаёт — старшеклассники из параллельного лицея, она видела их на дискотеке. Третий незнаком: мужчина лет двадцати с лишним, не местный, в кожаной куртке, от него пахнет дешёвым пивом и чужим одеколоном.

— Марьянна, привет. Иди сюда, — говорит один из старших. Антуан. Она помнит его имя.

Марьянна хорошая девочка. Марьянна всем помогает. Марьянна делает шаг вперёд.

Дальше память отрывается от тела, как кинолента, которую срезали на монтажном столе. Марьянна помнит не действия — детали. Помнит руку в чёрной перчатке, зажавшую ей рот и нос: пальцы пахли машинным маслом и табаком «Gauloises». Помнит холодный бетонный пол, на котором что-то хрустело под её коленом — осколок бутылочного стекла, и как она всю эту вечность старалась не двигаться, чтобы не порезаться глубже, чтобы кровь не испачкала платье, и тогда мама не спросит. Помнит, что боль в какой-то момент превратилась в ровный белый шум, как зашипевшее радио. Помнит, как мимо проёма прошёл старик с маленьким пуделем, и пудель остановился, учуял, заскулил коротко, и старик дёрнул поводок и прошёл дальше.

Помнит, как закончилось. Как её бросили прямо там, в пыльном провале склада. Как Антуан, уходя, сказал по-французски, небрежно, как говорят о мелком долге: «Никому не слова, Марьянна, мы же свои». Марьянна всю ночь просидела в ванной коридора, не включая свет, слушая сквозь стену, как мать возится на кухне с бутылкой — Линь Тхи Хоа уже давно не пела в баре, давно пила дешёвый ром за кухонным столом и иногда плакала о Тьерри. Утром Марьянна встала, умылась, сожгла платье в мусорном баке во дворе. Надела чистое. Никому ничего не сказала. Ни разу за тринадцать лет.

Через три недели она поняла, что беременна. Сделала прерывание у одной частной медсестры-алжирки, которую нашла через объявление. Деньги взяла из конверта, который Бруно прятал под половицей в прихожей, — рыбак Бруно, второй муж Линь, вечно пьяный и вечно пахнущий снетком, хранил там заначку от Линь. Через полгода конверт хватились. Бруно избил Марьянну, а потом Линь — просто по инерции. Марьянна снова никому не сказала.

Вивьен в ванне выгнулась дугой. Тонкая полоска пара поднялась от её груди — биохимическая реакция, которой она раньше в этом теле не наблюдала. Кожа Марьянны покрылась мурашками, хотя вода была горячей. Сердце дало внеплановый тройной удар.

В сознании Вивьен звучал не голос Марьянны — нет, у Марьянны в той ситуации голоса не было. Голос отказал. В сознании Вивьен звучал тихий, ровный, нечеловеческий скулёж маленького пуделя, которому дёрнули поводок.

И впервые за свои четыреста семь земных лет жизни Вивьен почувствовала, что плачет.

Слёзы у неё текли не так, как у людей. Они вытекали из лакримального резервуара в основании черепа через тонкие протоки в углы глаз. Состав их был сложным: помимо солевого раствора, в них содержались резонансные кристаллы, которые её вид использовал как сообщение для собратьев. Если бы в эту минуту рядом с ней оказался другой представитель Аррай-Тэ, он прочитал бы по составу её слёз: «Я узнала боль. Никогда не думала, что узнаю».

Она пролежала в стынущей воде час. Потом ещё час. Потом встала, не вытираясь, прошла в маленькую кухню мансарды — потолок наискось, кафель с трещинами, окно в крышу, за которым светлело небо Алфамы, — открыла холодильник, достала молоко и выпила залпом прямо из пакета. Белок и кальций были ей сейчас нужнее всего.

— Марьянна, — сказала она вслух пустой кухне.

Молоко стекло по подбородку.

— Марьянна, прости меня. Я не знала. Я думала, ты просто согласилась на контракт, потому что устала жить. Я не знала, что у тебя в плоти живёт пудель, которому дёрнули поводок и заставили молчать.

Из глубины правого гиппокампа, оттуда, где хранился сжатый архив Марьянны, пришёл короткий ответный импульс. Не слово. Не образ. Только тепло.

Тепло было такое, как от руки, которую кладут на плечо в темноте.

Вивьен впервые в жизни поняла, что носит в себе не оболочку. Носит в себе человека. И что договор, заключённый в межслое над этой же ванной, — договор, который Марьянна приняла, умирая, с морской солью в волосах и фаду в ушах, — имеет цену гораздо большую, чем она тогда понимала.

«Я буду тебя слышать», — сказала она теплу́ внутри.

«Я буду тебя слышать каждый день. И каждого из тех, кого я найду на этой планете, — каждого, в ком пудель, которому не дали залаять, — я выслушаю до конца. А потом сделаю свою работу».

Тепло внутри сжалось в маленькую точку у солнечного сплетения и устроилось там, как кот, который наконец нашёл себе хозяина.

Глава 10. Кайра

Через сутки архив подал следующий блок. Семнадцать лет.

Марьянне семнадцать. Она живёт в Марселе, в той же квартире на улице Монтеверди в квартале Ле-Пайон — серый панельный дом, ржавые баркасы внизу у набережной, запах мистраля и жареной рыбы, который с годами перестаёшь замечать. Линь всё дальше уходит в бутылку, Бруно рыбачит, пьёт и иногда бьёт — сначала Линь, иногда заодно и Марьянну. В школе Марьянна учится отлично, но это никому не интересно. Жизнь происходит где-то в стороне от неё — она смотрит в окно с подоконника, на котором умирает горшок с базиликом.

В полночь пятницы звонит Кайра. Кайра — её единственная подруга по лицею, гречанка из Салоник, выросшая в Марселе, черноглазая, с крупными руками и голосом, который всегда звучал чуть громче, чем нужно. В восьмом классе Кайра влюбилась в одного старшего — и покатилась, как это бывает: сначала алкоголь, потом что-то потяжелее, потом снова и снова. К семнадцати у неё за плечами уже две программы детоксикации. Сейчас Кайра звонит из афинского такси, голос размытый, слёзы скомканы под алкоголем: