Охота Империи

Эл Росьяр

Охота Империи

Пролог

Катунь-Град встретил новое утро в лихорадке.

Город, ещё вчера гремевший праздничными фанфарами и рукоплесканиями трибун, теперь вздрагивал от воя сирен, который не стихал ни на минуту. Этот звук, казалось, проникал сквозь стены домов, сквозь плотно запертые ставни, сквозь подушки, которыми люди пытались заткнуть уши, он был повсюду, навязчивый и давящий, как головная боль после бессонной ночи.

Над крышами ещё курился пар от остывающих маготехнических агрегатов, а по улицам с методичным стуком сапог расходились гвардейские патрули, перекрывая все выходы из города.

Массивные створки городских ворот, украшенные тусклым золотом двуглавых орлов, с грохотом захлопывались одна за другой, отсекая окраинные посёлки от центра, словно Империя боялась, что сама земля под ногами может ускользнуть вместе с правдой.

Мосты через Катунь уже были заняты кордонами. Серые шинели солдат мелькали среди гранитных перил, а ружейные дула смотрели вниз, на тёмную воду, которая, казалось, тоже чего-то ждала.

Люди на улицах старались не смотреть друг другу в глаза, слишком свежи были воспоминания о том, что произошло на арене. Слишком много вопросов висело в воздухе, на которые никто не осмеливался ответить.

Церковники, одетые в одинаковые чёрные рясы, уже с раннего утра обходили дома. Они стучали в двери, не дожидаясь ответа, заходили внутрь, шарили по углам, вытаскивали на свет всё, что могло иметь отношение к магии: самодельные амулеты из медной проволоки, глиняные фигурки с нацарапанными именами, обрывки записей вчерашней трансляции, которые кто-то успел сохранить. Изымали, складывали в мешки, а заодно забирали и самих свидетелей — тех, кто слишком громко рассказывал соседям о том, что видел своими глазами.

А видели они многое.

Десять тысяч пар глаз — это не просто цифра. Это десять тысяч историй, десять тысяч доказательств, которые невозможно уничтожить простым приказом. Даже если сжечь все бумаги, даже если стереть все записи, даже если запугать каждого техника до полусмерти — память останется. Она будет жить в разговорах на кухнях, в шёпоте у колодцев, в обрывках фраз, передаваемых из уст в уста.

Империя это понимала.

Поэтому она выбрала другой путь: не отрицать произошедшее, а переписать его. Объяснить людям, что именно они видели и сделать это так, чтобы они сами усомнились в собственных глазах.

И для этой цели был выбран идеальный инструмент.

На главную площадь Катунь-Града, гремя железом и выпуская клубы перегретого пара, выкатился бронированный маготехнический трамвай. Его превратили в передвижную трибуну за одну ночь: на крышу водрузили рунические усилители, по бокам прикрепили золотые церковные знаки, а изнутри вагона доносился гул работающих магических генераторов. Трамвай остановился в центре площади, и на его крыше, среди фигур в чёрных балахонах, появился Михаил Лазарев.

Это был не тот юноша, который ещё вчера с трепетом смотрел на своего кумира, надеясь на одно лишь слово одобрения. Вчера он был ничем — участником категории «С», травником, которому едва хватало сил удерживать жезл в руках.

Сегодня на нём красовалась новая форма: тёмно-синий мундир с серебряными галунами, на воротнике виднелся знак отличия особого образца, а в руках — длинный аналитический жезл, переливающийся голубоватым светом. За его спиной, как каменные изваяния, стояли инквизиторы — личная гвардия Великого Инквизитора Савелия. Их лица скрывали глубокие капюшоны, но подозрительный блеск амулетов на груди не оставлял сомнений: эти люди пришли не для того, чтобы слушать.

Михаил Лазарев поднял жезл, и динамики на крыше трамвая ожили, разнося его голос по всей площади. Он говорил уверенно, почти вдохновенно, с такой интонацией, словно сам был священником на проповеди.

— Граждане Империи! — начал он, и его слова, усиленные магией, пронзали тишину. — Вы стали жертвами чудовищного заговора! Человек, известный как Артём Кат, — не просто нарушитель порядка, а тайный шаман, проникший на нашу священную Иггру по поддельным документам! Он заранее подготовил это нападение, подчинил себе обезумевшую сущность, разрушил защитные начертания арены и преднамеренно устроил массовое убийство!

Площадь слушала. Тысячи глаз смотрели на него: некоторые с надеждой, другие с недоверием, третьи с затаённой злобой. Но Михаил не замечал этого. Он продолжал, сыпал терминами, ссылался на какие-то «аналитические данные», которые якобы подтверждали его слова. Он знал, что врёт. Прекрасно знал. Он помнил тот момент, когда Артём, опустив копьё, просто стоял перед израненным духом. Он помнил, как земля, вода, огонь и воздух вдруг сложились в единый щит, защитив этого человека. Он помнил всё. Но признать это означало признать, что сама Имперская Иггра была фальшивкой, что все эти годы он поклонялся пустоте. А главное…признать, что его собственное возвышение, его новая форма, его новая жизнь, всё это держится на одной лишь лжи.

И он не мог позволить себе оступиться.

В толпе началось движение. Кто-то закричал, кто-то пытался пробиться вперёд. И вдруг из гущи людей вышла пожилая женщина — худая, с лицом, изрезанным морщинами, в поношенном платке. В руках она держала обломок пластины, уцелевшей от вчерашней трансляции. На ней было видно: Артём, весь в крови, стоит перед раненым духом и не наносит последнего удара.

— Он не провоцировал! — закричала она, поднимая пластину над головой.

Толпа зашумела. Из-за спин потянулись руки, кто-то развернул самодельный плакат с надписью, выведенной углём: «ХВАТИТ ЛГАТЬ».

Михаил Лазарев на мгновение сбился, его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Однако церковный офицер, стоявший рядом, не колебался ни секунды.

— Опустить запись! — рявкнул он, и его голос, усиленный артефактом, перекрыл шум толпы.

Женщина отступила, прижимая пластину к груди.

— Не дам! Это правда!

Световой жезл офицера сверкнул, и короткий разряд ударил её прямо в грудь. Она пошатнулась, схватилась за сердце и осела на мостовую.

Площадь тотчас взорвалась.

Толпа, ещё мгновение назад сдерживаемая страхом, ринулась вперёд. В гвардейцев полетели камни, бутылки, обломки досок. Люди срывали с флагштоков имперские знамёна и топтали их ногами. Солдаты отвечали беспорядочными залпами Света — ослепительные вспышки, заставляющие людей отшатываться, падать, закрывать лица руками. Но в этот раз на помощь пришло нечто неожиданное — то, что никто не мог предвидеть.

Мелкие городские духи, которые десятилетиями прятались в трубах, печных дымоходах и водосточных желобах, вдруг вылезли наружу. Они не были похожи на исполинских чудовищ из легенд, а скорее на клубки тумана, на дрожащие тени, на сгустки света, которые метались между людьми, сбивая с ног солдат, отбрасывая в сторону церковные амулеты. Фонтан на площади взревел и выбросил столб воды поперёк мостовой, смывая гвардейские оцепления. Рунические фонари, установленные вдоль фасадов, начали лопаться один за другим, выбрасывая снопы искр. Из паровых труб вырвались струи кипящего тумана, и площадь окуталась плотной пеленой, в которой слышались крики, лязг металла и чей-то нечеловеческий вой.

Это ещё не было восстанием. Это был лишь первый миг, когда люди перестали молчать. Первый раз, когда страх уступил место гневу.

К вечеру площадь зачистили. Раненых увезли на повозках, записи конфисковали, а Михаила Лазарева, дрожащего, но всё ещё держащего жезл в руках, официально объявили героем Иггры и главным свидетелем нападения.

А на разбитой мостовой, среди осколков стекла и следов копоти, осталась надпись, выведенная углём чьей-то рукой: «Мы видели щит стихий».

По всей Империи разошлись ориентировки. На грубой бумаге, напечатанной в типографии Бюро Разломов, было изображено лицо Артёма Ката.

Под ним сердобольно выверенный значился и перечень обвинений: шаман, массовое убийство, связь с демонической сущностью. За помощь преступнику — обвинение в ереси, без права на апелляцию.

Пока Катунь-Град зализывал раны, по северному тракту, почти исчезнувшему с современных карт, двигался экипаж. Он был неброским — тёмная карета без гербов, с ободранными колёсами и лошадьми, которые явно были выбраны не за красоту, а за выносливость.

Внутри сидели два толком неопределившихся, временных союзника: графиня Ирма Кочубей и полковник Лев Коваль.

Ирма, одетая в дорожный костюм тёмно-синего цвета, держала на коленях старую карту, испещрённую пометками и схемами. Её лицо было сосредоточенным, но в глазах читалась тревога. Она знала, что они уехали из города как раз вовремя — ещё до того, как Савелий окончательно перекрыл все выходы. Теперь они двигались по маршрутам из фамильного архива Кочубеев: через заброшенные почтовые станции, старые перевалы, участки, где когда-то проходили пути Пакта.

Лев Коваль, сидевший напротив, молчал. Его мундир был без знаков различия, но осанка выдавала военного. Он смотрел в окно на мелькающие стволы деревьев и думал о том, что официальная версия, которую сейчас вдалбливают в головы зрителей, появилась слишком быстро. Слишком гладко. Словно её подготовили заранее, словно расследования не будет вообще.

— Они уже объявили его виновным, — сказала Ирма, не отрываясь от карты. — Даже не дождавшись, пока остынут обломки арены.

— Расследования не будет, — коротко ответил Коваль. — Будет только история, которую приказано считать правдой.

Они замолчали.

Карета покачивалась на ухабах, и в этом ритме, нарушаемом только скрипом колёс, чувствовалась тяжесть предстоящего пути. Им обоим было ясно: Савелий уже начал охоту. Но у них была одна цель — найти Артёма первыми.

Ирма провела пальцем по старой карте, отмечая точку в горах, где заканчивались все дороги.

— Если он там, — сказала она, — Савелий тоже рано или поздно догадается.

Коваль посмотрел на неё с холодным спокойствием, которое всегда появлялось в критические моменты.

— Инквизитор ищет ересь. Мы ищем человека.

Карета нырнула в тень лесного перевала, и на несколько мгновений их лица скрылись в темноте.

А впереди, где-то за горизонтом, уже собирались тучи над далёкими вершинами. Там, где начиналась охота.

Глава 1 Два приказа.

Экипаж двигался по тракту, которого не было на картах уже лет сорок. По крайней мере, на официальных картах, которые раздавали станционным смотрителям и засовывали в планшеты полевым офицерам. Этот путь существовал только в фамильном архиве Кочубеев — ветхие листы с промокшими чернилами, где линии были прочерчены рукой, привыкшей к перу, а не к циркулю. Ирма держала один такой лист на коленях, и её палец скользил по изгибу старой дороги, едва заметному среди пятен времени.

Снаружи было сыро и серо. Небо над Катунь-Градом осталось позади, но его мутный, белесый отблеск, будто кто-то размазал известковое молоко по стеклу, ещё держался над горизонтом. Лес по обеим сторонам тракта стоял плотный, но не тот сказочный бор, где вековые кедры шепчутся с духами, а обычный сибирский подлесок: чахлые берёзки, искривлённые сосны, кустарник, который цеплялся за колёса и норовил забиться в спицы.

Дорога, некогда мощёная булыжником, теперь превратилась в перемежающуюся полосу грязи и травы, и экипаж то и дело проваливался в колеи, из которых с хлюпаньем вылетала жидкая земля.

Коваль сидел напротив Ирмы, сложив руки на коленях, и смотрел в боковое окно. Его лицо, обветренное и с характерным шрамом через бровь, не выражало ничего, кроме профессионального спокойствия. Он не спрашивал, куда они едут, не уточнял маршрут и вообще старался не мешать. Ирма ценила это, но одновременно раздражалась: слишком тихий попутчик всегда казался ей либо шпионом, либо человеком, который готовит собственный план.

— Вы уверены, что мы не свернули в болото? — спросил он, наконец, не поворачивая головы.

— Абсолютно, — ответила Ирма, не поднимая глаз от карты. — Болото осталось слева, километрах в пяти. Здесь просто глина и песок.

— Утешительно.

Она усмехнулась про себя. Военный прагматизм Коваля был почти столь же предсказуем, как церковные молитвы на утренней службе. И так же мало влиял на реальность.

Сзади, в багажном отделении экипажа, лежал их скудный скарб: сменная одежда, запасные фляги с водой, несколько томов фамильного архива, завёрнутые в холстину, и старый полевой передатчик, который Коваль собственноручно переделал так, чтобы он не светился и не выдавал их местоположения. Передатчик как раз ожил, издав сухой треск, и из динамика полился голос, искажённый помехами, но узнаваемый.

— …в Катунь-Граде объявлен режим временного ограничения передвижения. Все выезды перекрыты. Гражданам рекомендуется оставаться в домах. Повторяю…

Ирма прибавила громкость. Дальше шли официальные формулировки про «нештатную ситуацию» и «меры по предотвращению паники». Ни слова о том, что на самом деле произошло на арене. Ни слова о духе. Ни слова о человеке, которого защитили четыре стихии.

— Они уже запустили версию, — сказала Ирма, отключая передатчик. — Слушайте дальше.

Передатчик снова затрещал, и на этот раз голос был другим — моложе, с едва заметной дрожью, которую оператор пытался скрыть за бодростью. Михаил Лазарев. Ирма узнала его не сразу, она и видела его ранее только мельком, в толпе участников. Теперь этот парень, ещё вчера казавшийся закомплексованным травником, разглагольствовал о «доказательствах злого умысла» и «подготовленном шаманском ритуале». Он уверенно сыпал терминами, которых сам, скорее всего, не понимал, и называл Артёма Ката «угрозой государству». За спиной Михаила, по звуку, стояли церковные офицеры: в паузах слышался шелест ряс и металлический лязг амулетов.

Коваль слушал молча. Когда Мишка закончил, он тихо сказал:

— Он врёт.

— Вы тоже так считаете?

— Я знаю. Я видел его на арене. Этот парень — Лазарев — стоял рядом с Катом в группе. Да и во время испытания с Духом, все выбывшие участники присутствовали в зрительской ложе. Он видел всё от и до… но сейчас он говорит обратное. — Коваль помолчал. — Значит, он уже продался.

Ирма отложила карту и посмотрела на него с любопытством. Продался — грубое слово, но точное. Церковь умела превращать страх в преданность, особенно когда предлагала взамен статус и безопасность. Мишка Лазарев, судя по всему, получил и то, и другое.

— Официальная версия вышла в эфир раньше, чем закончили разбирать завалы арены, — заметила она. — Вы понимаете, что это значит?

— Что расследования не будет, — ответил Коваль. — Будет фарс.

— Именно.

Ирма снова склонилась над картой, но мысли её крутились вокруг другого. Двор, Церковь, Бюро Разломов — все они сейчас лихорадочно искали объяснение случившемуся, но ни одно из этих объяснений не было правдой.

Зрители видели одно и то же: как вода, земля, воздух и огонь сошлись в одной точке, образовав щит вокруг человека, который опустил копьё. Но Ирма, в отличие от них, смотрела не на эффектное зрелище. Она смотрела на структуру. На то, как стихии сложились не хаотично, а в определённом порядке, в той последовательности, которая была похожа на виденные её старые чертежи Пакта.

Экипаж выкатился на небольшой пригорок, и лес расступился, открыв вид на долину. Внизу, среди редких берёз, виднелись остатки старой почтовой станции — полуразвалившееся здание из тёмного кирпича, с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Ирма жестом указала кучеру сбавить ход.

— Здесь мы остановимся на час, — сказала она. — Лошадям нужен отдых, и я хочу проверить кое-какие записи.

Коваль вышел первым, оглядел окрестности с привычной для военного подозрительностью.

Вокруг было пусто, даже воробьи, обычно шнырявшие у каждой заброшенной постройки, предпочитали держаться подальше.

Здание из тёмного, почти чёрного кирпича стояло на пригорке, словно памятник самому себе: крыша обрушилась в центре, обнажив почерневшие балки, окна зияли пустыми проёмами, а единственная дверь висела на одной петле, жалобно поскрипывая при каждом дуновении. Судя по всему, последний почтовый смотритель покинул это место ещё до того, как дед Ирмы научился держать перо. С тех пор здесь ничего не изменилось, кроме разве что количества мха на северной стене, он лез прямо в трещины между кирпичами, создавая впечатление, что здание потихоньку врастает обратно в землю.

Ирма, достав из экипажа холщовый свёрток с архивами, направилась к станции, с сомнением оглядывая покосившееся крыльцо. Ступени держались на честном слове и старом гвозде, который, видимо, считал свою миссию выполненной ещё лет двадцать назад. Она перешагнула через провалившуюся доску и толкнула дверь. Та с протяжным скрипом отворилась, открыв внутреннее пространство, где царил полумрак и беспорядок, который можно назвать «историческим», если ты историк, и «бардаком», если ты просто потерявшийся путник.

Внутри, кроме стола, сломанного стула и кучи старой соломы, ничего не было. Стены покрывала облупившаяся штукатурка, сквозь которую проглядывали кирпичи, а на полу валялись обрывки каких-то бумаг, настолько выцветших, что даже при большом желании их нельзя было прочитать. Ирма усмехнулась: идеальное место для тайных встреч, если, конечно, тебе не жалко своих лёгких от пыли, которая, впрочем, не имела никакого запаха, кроме банальной сухости.

Она положила свёрток на этот лишь чудом уцелевший стол, который, к удивлению, стоял ровно и не шатался, развернула карту и принялась сравнивать её с современными схемами, которые Лев Коваль вытащил из своего планшета. Разница была очевидна: на старом плане проходила железнодорожная ветка, которой не было ни на одном новом чертеже. Она уходила в горы, петляла между перевалами и заканчивалась у точки, обозначенной старым родовым знаком Кочубеев — завитком, напоминающим свернувшуюся змею.

— Что это? — спросил Коваль, подойдя ближе.

— Старая линия. Её построили ещё во времена первых маготехнических экспериментов, но потом забросили. Сейчас она — мёртвая ветка. На ней нет релейных башен, нет связи, даже церковные маятники там сбиваются с толку.

— Почему?

Ирма подняла на него глаза. Её голос был ровным, почти безэмоциональным, но внутри она чувствовала, как сердце начинает биться чаще.

— Потому что эта дорога проходит через место, которое на старых картах обозначено как святилище. В наших семейных архивах оно связано с... ну, скажем так, с тем, что в некоторых кругах называют «Пактом». — Она сделала паузу, наблюдая за его реакцией. — Вы, возможно, слышали это слово. Если нет — долгая история, и я не уверена, что сейчас подходящее время для лекций. Суть в том, что в таких местах церковная маготехника либо даёт сбои, либо вообще не работает. Слишком старый фундамент. Слишком много слоёв, которые современные приборы не умеют читывать.

Коваль хмыкнул. Он не был специалистом по духам и древним договорам, но чувствовал подвох.

— Вы хотите сказать, что он мог спрятаться именно там?

— Если он ранен, — медленно проговорила Ирма, — и если у него есть провожатый, который знает старые пути, то да. Это единственное место, где его нельзя найти приборами.

Она замолчала, ожидая возражений. Но Коваль молчал. Он смотрел на карту, на эту тонкую линию, уходящую в никуда, и, наверное, впервые за долгие годы его лицо выражало не спокойствие, а что-то похожее на раздумье.

— У меня есть ещё кое-что.

Он не торопился. Сначала оглядел полуразрушенную станцию, словно проверяя, нет ли лишних ушей, затем медленно расстегнул верхнюю пуговицу мундира и достал из внутреннего кармана два сложенных листа бумаги. Бумага была плотной, казённой — такие использовали для особо важных распоряжений. Ирма сразу узнала фактуру. Коваль держал их в руках, не протягивая, и смотрел на неё с выражением, которое трудно было назвать доверием, а скорее… взглядом человека, пытающегося просчитать варианты.

— Они дошли до меня почти одновременно, — сказал он, и в его голосе проскользнула едва заметная, почти неуловимая жёсткость. — Я не показывал их раньше, потому что хотел увидеть, куда мы двинемся без них. Но теперь… — он сделал паузу, словно взвешивая слова, — теперь я бы хотел, чтобы вы понимали кое-что, графиня.

Он протянул листы, и Ирма взяла их. Первый был подписан рукой Савелия — сухой, колючий почерк, без единой лишней закорючки:

«Задержать, при сопротивлении — уничтожить. Тело сохранить для опознания. Спутника-духа нейтрализовать без промедления».

Ни слова о допросе, ни слова о правосудии. Только приказ.

Второй лист был иным. На нём стояла печать Императорского Совета, а текст, выведенный с той вычурной вежливостью, которая в имперской канцелярии всегда означала обратное, гласил:

«Доставить живым. Тело не повреждать. Не допустить церковной казни. Обеспечить сохранность».

Никаких объяснений, никаких уточнений. Просто требование, чтобы Артём оказался в руках Двора, а не Церкви.

Ирма пробежала глазами оба листа, потом подняла взгляд на Коваля. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и ждал.

— Два приказа, — тихо сказала она. — Противоположных по духу, но одинаково безапелляционных.

— Именно, — ответил Коваль. Он сделал шаг вперёд, и его голос стал ещё тише: — Савелий получит труп, если мы опоздаем. Двор получит живой механизм, если мы выполним их приказ. Я же намерен найти его раньше и решить сам, что с ним делать. Эти бумаги — они лишь подтверждают то, что мы уже знаем: игра ведётся не за правду. Она ведётся за тело. — Он помолчал. — И я хотел, чтобы вы знали: я не выбираю сторону. Я выбираю факты.

Ирма снова посмотрела на листы, на эти два одинаково твёрдых, одинаково беспощадных требования, и почувствовала, как холодок пробегает по спине. Она знала, что такие приказы существуют. Она догадывалась, что Коваль их держит. Но то, что он показал их сейчас, именно сейчас, значило больше, чем любые слова. Она изучала историю Двора достаточно долго, чтобы понимать: когда Императорская канцелярия проявляет интерес к кому-то, кто не является прямым наследником знатного рода или крупным чиновником, это означает только одно — этот кто-то представляет собой либо угрозу, либо ресурс. Артём Кат, судя по всему, был и тем, и другим одновременно.

Она аккуратно сложила бумаги и вернула их ему.

— Тогда нам нельзя терять время, — сказала она, пряча карту. — Едем дальше. К святилищу. Нам нужно найти его раньше, чем это сделает Савелий.

Коваль кивнул. Он уже понял это. Его собственный план был прост: использовать свои полномочия, чтобы обойти заставы, и положиться на чутьё Ирмы в вопросах древних путей.

— Если он там, — сказал Коваль, глядя на линию на карте, — Савелий тоже рано или поздно догадается. Его маятники не работают в таких местах, но он не дурак. Он поймёт, что беглец не мог уйти далеко, и начнёт прочёсывать горы.

— Савелий ищет ересь, — ответила Ирма, складывая бумаги. — Мы пока ищем человека.

Она вышла из полуразвалившейся станции на свежий воздух. Ветер гнал по долине редкие облака, и где-то вдали, за грядами холмов, уже угадывались первые очертания гор. Там, среди этих скал и старых лесов, пряталась мёртвая ветка, ведущая к святилищу. К месту, которое не значилось на картах Империи.

Коваль подошёл к ней, остановился рядом. Они оба молчали, но молчание было разным: Ирма размышляла, а Коваль оценивал местность.

— У нас есть сутки, — сказал он наконец. — Может, чуть больше, если Савелий потеряет время на бюрократические формальности. Но в любом случае — мы должны успеть.

— Я знаю.

— И вы уверены, что этот маршрут выведет нас именно туда?

Ирма усмехнулась. В этой усмешке было меньше сарказма, чем обычно, и больше усталости.

— Полковник, я держу в руках карту, которую мой дед рисовал углём на коровьей шкуре. Он утверждал, что по этой дороге ходили ещё первые стражи Пакта. Может быть, он ошибался. Но если он прав, то это единственный шанс добраться до Артёма раньше, чем его сожрут или закопают.

Коваль коротко хмыкнул — это был его аналог одобрения.

— Тогда поехали. Время не ждёт.

Экипаж нырнул в тень лесного перевала, и на мгновение их лица скрылись в темноте. Впереди, за горизонтом, сгущались тучи над вершинами, но дождя ещё не было — только холодный ветер, который нёс с собой запах мокрого камня и дальней беды.

Они не вернутся в город. Они поедут туда, где кончаются рельсы, и начнут искать того, кто, сам того не желая, стал центром бури. И если найдут его раньше, чем Савелий, у них появится шанс узнать правду.

А если нет… то Империя получит нового мученика или но