Лживая Мари

-Никогда этого не будет. - раздавался громкий уверенный голос. Это была его родная сестра, Катарина, старая дева, лет пятидесяти, женщина практичная и простая. Филиппа она очень любила, но не уважала за склонность к фантазиям и выдумкам, за непомерное тщеславие и болезненную гордость. Она никогда не упускала случая спустить его с небес на грешную землю и больше всего негодовала, когда брат морочил голову своей малолетней дочери.

-Довольно тебе сочинять, Филипп. Посмотри, как у нее, - она бесцеремонно указывала пальцем на Мари, - горят глаза. Что ты скажешь ей, когда твои глупые фантазии развеются как дым? Ведь она верит каждому твоему слову. А цена твоим словам - грош. Зачем ты наплел девочке, что ее покойная мать была важной дамой? Я сама слышала, клянусь Богом, как ты рассказывал Мари, что ее принимали в высшем Свете. Почему бы тебе не сказать ей, что она была простой гувернанткой у детей мадам де Тремон?

-Замолчи, замолчи, замолчи! - брат кидался на нее со сжатыми кулаками, но наткнувшись на спокойный уверенный взгляд, останавливался на полпути. -Наглая простолюдинка! В тебе говорит кровь твоего отца-лавочника! Не смей рассуждать о моей покойной жене и говорить о ней гадости! Слышишь? Не то я прогоню тебя из дому!

Потом он бросался к Мари, которая часто присутствовала при этих сценах и слушала открыв рот.

-Мари! Милая моя!- он брал ее за плечи двумя руками и хорошенько встряхивал, так что ее шляпка для прогулки съезжала на затылок. - Не слушай ее, прошу тебя. Ты должна верить мне, понимаешь? - отец заглядывал ей в глаза, и напуганная его волением, она энергично кивала головой. - У нас будет все, о чем мы мечтаем. Будет! Неужели ты думаешь, что вся жизнь пройдет вот так? - и полковник обводил рукой вокруг себя, и на лице его было отвращение и брезгливость. Обшарпанные стены и скрипучая мебель, и маленькие грязные окошки, через которые едва пробивается дневной свет - все говорило о крайней бедности. Нет, в это она поверить не могла. И потихоньку начинала ненавидеть тетку, которая своей грубой правдой разрушала благостный мир иллюзий, создаваемый ее отцом. Катарина по-своему любила Мари, и старалась в меру своих сил разрушить пагубное влияние брата. Она сажала Мари напротив, и, глядя в светлые голубые глаза девочки, внушительно говорила:

-Не слушай своего отца, девочка. Он очень хороший и любит тебя, но тебе лучше не слушать его.

Она говорила, что заносчивость и гордость - это очень плохо. Это грех. Бог создал всех равными, и судить о человеке следует не по тому, сколько у него денег и в каком доме он живет, а потому насколько он честен и добр и как строго соблюдает божьи законы. Мари слушала ее и понимала, что она права. Но разве могли ее хоть и правдивые, но такие будничные слова сравниться с речью мсье Филиппа, который так красноречиво описывал будущую жизнь, точно на ходу выдумывал красивую сказку, полную волшебства и красоты? И насчет того, что Бог создал всех равными, Мари тоже сомневалась. Когда в поместье виконта де Леото заболела кухарка, и отца пригласили для консультации, Мари увязалась с ним и увидела как живут люди, к которым Господь относится чуточку лучше, чем ко всем остальным. Само собой в замок их не пустили, зато Мари смогла полюбоваться им издалека. Она была в восторге! Она никогда не видела ничего прекраснее.

Замок был таким огромным, таким величественным, что у нее захватило дух! Зеленые лужайки, фонтаны, плетеная мебель, вынесенная для завтрака на свежем воздухе, и дети в чудесных светлых костюмчиках резвились на траве. Наверное, это были дети его Светлости. За ними наблюдала гувернантка в униформе. Всеми фибрами своей маленькой, но уже тщеславной души, Мари устремилась туда, к ним. Она хотела стать одним из этих беззаботных существ, к которым уже относились как к маленьким божествам. Их оберегали, их холили, их лелеяли и относились к ним с тем почтением, которого они безусловно заслуживали по праву своего рождения.