Порги. Тень судьбы

— Смерть, тебе не стыдно? — раздался чистый, высокий сопрано.

И тут же скорбь взметнулась и закачалась вокруг могилы в похоронном напеве. Трижды песня описывала свою дугу — пронзительную, острую, мучительную, — затем переходила в раздирающую душу минорную каденцию:

— Забери этого человека и уйди — уйди.

Смерть, тебе не стыдно?

Когда пение стихло, началась погребальная служба. Проповедник говорил свободно, подхватывая ритм гимна, и вплетал слова в его нескончаемый ритм, пока всё собрание не закачалось от накопившегося эффекта.

Наступил финальный момент обряда. Крышку гроба сняли, и скорбящих выстроили в очередь, чтобы взглянуть на лицо покойного. Первой подошла очень старая, сгорбленная негритянка. Она наклонилась — и вдруг с криком отчаяния бросилась рядом с гробом.

— Скажите Питеру, пусть держит дверь открытой для меня! Я скоро приду! — закричала она.

— Да, Господи, скоро придёшь! — отозвался чей-то голос в толпе.

Остальные толпились у могилы, и воздух пронзали крики. Горе изливалось свободно, ужасающе.

Постепенно крики сливались в размеренный ритм спиричуэла. Красивый и пронзительный, он поднялся над звуками падающей земли, пока могилу засыпали:

— Что ты сделаешь, когда выйдешь из пустыни,

Выйдешь из пустыни,

Выйдешь из пустыни?

Что ты сделаешь, когда выйдешь из пустыни?

Опершись на Господа моего.

— Опершись на Господа моего,

Опершись на Господа моего,

Опершись на Господа моего,

Что умер на Голгофе.

Музыка растворилась в неопределённых минорах. Настроение толпы почти ощутимо изменилось. В воздухе повисло тревожное беспокойство. Нервные взгляды устремились к выходу. Питер, всегда предусмотрительный, если его не застали врасплох, заранее договорился с Порги об этом моменте. Помогая ему вылезти из телеги, он посадил его прямо у забора, чтобы можно было быстро

поднять на дорогу.

— Последний, кто остался на кладбище, будет следующим, кого похоронят, — напомнил он другу.

Теперь, когда последняя лопата земли упала на могилу, он подбежал к Порги и быстро поднял его на дорогу. За их спинами раздался внезапный, сотрясающий землю гул, будто табун скота бросился в панике, и скорбящие пронеслись мимо, спотыкаясь, дерясь за место; одни помогали слабым, другие яростно рвались из ограды. В центре толпы, с развевающимися одеждами, мчался проповедник. Невероятно быстро участок опустел. Тогда из куста у могилы поднялась старая негритянка, первой излившая своё горе. Она забылась там, преодолённая бурей чувств, и теперь слабо ковыляла к дороге.

— Не беспокойся, сестра, — утешал её проповедник. — Господь всегда любит праведных.

Ошеломлённая и довольная вниманием, причины которого ещё не понимала, старуха смутно улыбнулась и позволила подсадить себя в телегу.

За время похорон солнце скрылось за тучами, нагнанными с моря, и теперь крупные капли дождя прошлись по повозкам и разлились над пустынными могилами.

— Теперь Роббинсу спокойно, — заметил Порги. — Господь уже послал дождь, чтобы смыть его следы с этой земли.

— Аминь, брат! — отозвался женский голос.

— Аминь, Иисус мой! — добавил другой.

§

В ранний послеобеденный час в день похорон Порги сидел у своей двери и беседовал с Питером. Старик некоторое время молчал, опустив седую голову, с выражением задумчивой нежности на морщинистом лице.

— Роббинс был хорошим человеком, — наконец произнёс он, — а этот негр Краун — убийца, и навсегда останется в беде. И вот Роббинс лежит мёртвый, оставив жену и сирот, а Краун ушёл своей дорогой, чтобы снова где-нибудь повторить то же самое.

— Ушёл наверняка. Думаю, уже прячется на Киттиуор-Айленде, в пальмовых зарослях, и верёвка ещё не сплетена, чтоб поймать его и повесить.

Порги вдруг замолчал и кивнул головой в сторону человека, только что вошедшего во двор. Новым гостем оказался белый мужчина коренастого сложения, в шляпе с широкими полями и с бородкой клинышком. Размахивая тяжёлой тростью, он уверенно пересёк двор, остановившись перед ними. Некоторое время он мрачно смотрел на них, нахмурив брови. Затем распахнул пиджак, показав полицейский значок и тяжёлый револьвер в нагрудной кобуре.

— Ты убил Роббинса! — резко бросил он Питеру. — И я повешу тебя за это. Та сейчас же пойдёшь со мной! — Он протянул руку и крепко схватил старика за плечо.

Питер задрожал, глаза его закатились. Он безуспешно попытался заговорить, попробовал снова и наконец выдавил:

— Клянусь Богом, босс, я этого не делал.

В мгновение ока пистолет выскочил из кобуры и уставился ему между глаз.

— Кто же тогда? — рявкнул детектив.

— Краун, босс! Я видел, как он это сделал! — закричал Питер в полной панике.

Мужчина коротко рассмеялся.

— Так я и думал, — сказал он и повернулся к Порги. — Ты тоже видел, да?

Руки Порги сжались на коленях. Он уставился в плиты двора. Глубоко вдохнув, он молчал.

Детектив побагровел.

— Ну же! Выкладывай! Не хочу пускать в ход закон.

Единственным ответом Порги была лёгкая дрожь в руках на коленях. Лицо детектива потемнело, под полями шляпы выступил пот. Вдруг он сорвался:

— Посмотри на меня, чертов ниггер! — закричал он.

Сидевшая перед ним фигура медленно расслабилась. Наконец руки разжались и легли безжизненно. И только тогда Порги поднял глаза — твёрдые и непроницаемые, как оникс. Они встретили злобный взгляд без дрожи. После долгой паузы он медленно и очень спокойно произнёс:

— Я ничего не знаю. Я был у себя, спал, дверь была закрыта.

— Ты лжёшь, как последний мерзавец! — огрызнулся детектив.

Он свистнул, и вошли двое полицейских.

— Он видел убийство, — указал он на Питера. — Забирайте его и сажайте как главного свидетеля.

— А этот уродец? — спросил один из офицеров.

— Он не мог не видеть, — проворчал детектив. — Это его комната прямо здесь. Но заставить его идти я не могу. Да и не важно. Одного достаточно, чтобы повесить Крауна, если мы его поймаем. Давайте, грузите старика в фургон.

Полицейский поднял дрожащего старика на ноги.

— Пошли, дядюшка. Для тебя всё не так плохо, как для Крауна, — ободрил его один из них.

И маленькая группа вышла за ворота, оставив Порги одного.

С улицы донёсся пронзительный звон колокольчика патрульного фургона, за которым последовал стук быстро удаляющихся копыт по булыжнику.

§

Прошло десять дней с тех пор, как детектив увёл Питера. Целую неделю телега ждала под обветшалым навесом, а унылая старая лошадь питалась разнообразной едой, которую приносили друзья её отсутствующего хозяина. Потом пришёл человек и увёз упряжь. На возражения негров он предъявил контракт трёхлетней давности, по которому Питер должен был платить два доллара в неделю бессрочно за чрезмерно завышенную цену покупки. При неуплате любого взноса имущество возвращалось продавцу. Всё было по бумагам. И так ветхая старая колымага, громыхая по булыжнику, уехала.

Затем явился человек из мебельной рассрочки. Это был бородатый немец с грязным ртом, который так яростно ругался, что никто не посмел возразить, когда он погрузил мебель Питера на грузовик и уехал.

Теперь в углу комнаты Порги, куда он их временно прибрал, остались лишь потрёпанный кожаный сундук, хромолитография «Великого освободителя» и связка старой одежды — безмолвные напоминания о добром и кротком старике.

ЧАСТЬ II

В воздухе стояла благостная истома южного мая — время, особенно дорогое сердцу негра. Работа на причалах шла на спад: мужчины выходили на смену два-три раза в неделю. Кто-то теперь целыми днями околачивался во дворе, грелся на солнце, смеялся и травил байки, поджидая жён, возвращавшихся с кухонь «белых» с полными обеденными бидонами.

У самого входа обычно толпились грузчики. Их фигуры сразу выделялись среди остальных. На толстых шеях пестрели яркие банданы, а под синими хлопковыми рубахами играли широкие спины, способные взвалить полутонный тюк хлопка. Зарабатывая больше других и обладая грубой силой, они хозяйничали во дворе с наглой уверенностью: брали любых женщин и одевали их в кричащие малиновые и пурпурные наряды.

Скорбь по Роббинсу выплеснулась на похоронах и утихла. Несчастье Питера ещё обсуждали, но каждого в отдельности это волновало мало. Во дворе царило оживление. Алые герани на подоконниках начинали колыхаться, словно языки пламени, а со стороны залива потянуло солёным ветерком, пробивавшимся сквозь молодую болотную траву.

На причале, через узкую улицу, рыбаки разгружали связки блестящей мерлушки и морского карася. Овощные шлюпы с Морских островов, с латаными рыжеватыми парусами, рассекали плоскую кобальтовую гладь внутренней гавани, оставляя за собой перекрёстную зыбь кремовых следов.

Через чёрный ход закусочной была видна Мария — крупная владелица заведения, которая рубила стейки из акулы-молота длиной в четыре фута, подаренной ей одним из рыбаков. Наступил сезон изобилия: всё, что нужно для жизни, теперь можно было получить почти даром.

Только Порги сидел одиноко и подавленно у своего порога. Он смотрел, как солнечный луч ползёт по восточной стене, пока наверху не побледнеет до розового, а под причалом не сгустятся синие сумерки, заполняя улицу и двор. С тех пор как увели Питера, он не мог выбраться на своё место, и заначка монет под шатающимся кирпичом в очаге таяла на глазах. Старого друга он тосковал остро и не мог разделить всеобщего веселья.

Вскоре во двор вошли две женщины. Порги узнал вдову Роббинса и её сестру, которая теперь делила с ней комнату. Он с нетерпением ждал их возвращения — они ушли ранним днём, чтобы отнести в тюрьму постельные принадлежности и еду для Питера.

— Ну как там он, сестра? — окликнул он их.

Молодая женщина остановилась в тени, а вдова тяжело опустилась на скамью рядом с Порги. Она уже отбросила горе и решительно взялась за задачу прокормить троих детей.

— Не возьму я в толк, — наконец произнесла она. — Старик пальцем не пошевелил, а его заперли, как вора-курятника. Говорят, будут держать, пока не поймают этого негра, Крауна. А Господь ведает, когда это чертово отродье попадётся.

— Видно, в этом мире выгодно быть слепым, — вставила молодая женщина. — У Порги ноги никуда не годятся, зато мозги на месте.

Порги помолчал, размышляя:

— Мозги — оно хорошо, да только ими тяжести не поднимешь.

Мимо двора проходил крупный грузчик. Его тело двигалось с плавной, пантерьей грацией огромной мышечной силы, находящейся под полным контролем.

Глаза нищего стали тоскливыми.

— Мозги помогают справиться с делом, когда ты уж туда попал, — сказал он. — Но они никогда не положат еду в брюхо, которое не может покинуть своё место. Что мне теперь делать, когда Питер ушёл, а я не могу выйти на улицу?

— Молись, брат, молись, — набожно сказала вдова. — Разве не видел ты, как Господь смягчил сердце этого жёлтого гробовщика после того, как я молилась ему день и ночь? У Господа есть ноги для калеки.

— Благословен Господь! — воскликнула молодая женщина.

— И утешение для вдовы.

— О, Иисусе мой! — протянул Порги, начиная покачиваться.

— И пищу для сирот.

— Да, Господи!

— И поднимет он этого бедного негра из праха.

— Аллилуйя!

— И посадит его среди праведных.

— Аминь, сестра моя!

Некоторое время три фигуры, превратившиеся в густые тени в мире сумерек, медленно покачивались из стороны в сторону. Затем, не сказав ни слова, Порги перетащил себя через порог и очень тихо закрыл дверь.

§

Ещё не рассвело, когда Порги внезапно проснулся. Глаза его были широко открыты, лицо подёргивалось от непривычного волнения. В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь мутное стекло, он добрался до очага, вынул кирпич из тайника и с лихорадочной поспешностью пересчитал свои сбережения, выложив монеты в ряд. Затем с предельной тщательностью пересчитал их снова, разложив по кучкам: медяки, пятаки и гривенники. Убедившись в точной сумме своего богатства, он выдохнул, туго завязал деньги в лоскут, оторванный от простыни, крепко сжал кулак, заполз обратно в постель и тут же уснул.

§

Два дня спустя Порги вывел свою колесницу через широкие ворота. Он сидел серьёзно на перевёрнутом упаковочном ящике, который с невольной иронией рекламировал достоинства известного туалетного мыла. Под ящиком тяжело крутились два солидных, перекошенных колеса. Впереди, между импровизированными оглоблями, упрямо тянул патриархального вида козёл, проявляя старческое упорство загнанного в угол существа, и нагло плевал в лицо покорному и добродетельному ящику из-под мыла невыносимым запахом.

Совершенно не замечая комичности своего вида и не обращая внимания на запах, к которому давно привык, Порги смело свернул на новую улицу. Он проехал мимо высоких светлых зданий с просторными садами, где по тротуарам и в блестящих экипажах сновали дамы.

Но магия этого первого утреннего триумфа быстро сменилась смутными сомнениями. Он заметил: если в негритянском квартале на него лишь изредка обращали внимание, то стоило ему въехать в «белую» зону, как люди стали проходить мимо, отворачивая лица, а в их выражениях боролись жалость и смех. Когда он наконец добрался до своего старого места у аптеки, сомнения переросли в отчётливый страх.