Тая

— Хватит продукты переводить, — посетовал Доктор.

— Традиция! — отозвался Лари.

Он разводил спирт водой из реки, отчего тот казался зелено-голубым, а может, он так выглядел из-за пластиковой бутыли, Вероника не поняла. Она ощущала себя в гостях, будто шесть человек тщательно готовились к ее приходу, а она надела шапку-невидимку и теперь наблюдает, как для нее наряжают елку, вешают гирлянды и накрывают на стол.

На стол действительно накрывали. Оля готовила то ли обед, то ли завтрак. Ей помогал Паша. Доктор перекладывал снаряжение. Кэп, Лари и студент колдовали с катамараном. У них что-то не выходило, и Лари громко кричал, отчаянно жестикулируя. Кэп часто подкручивал у виска, а Студент изображал домкрат и, если получал нагоняй, то только за свое непробиваемое безразличие.

Вероника чувствовала себя неловко. Она сидела на рюкзаке и наблюдала за Олиной стряпней, время от времени задавала глупый неуместный вопрос или предлагала свою помощь. Казалось, будто Оля издевалась. Между ней и Вероникой так и не установилось теплых отношений, и, устав от неловких пауз, Вероника решила пройтись. Она пошла вдоль реки, осматривая противоположный берег. В отличие от того, по которому шла девушка, берег был крутым, не имел пляжа, сразу из воды круто поднимался вверх. На склонах росли одинокие ели, кривые карликовые березы и редкая поросль неизвестного кустарника. Вероника совершенно не думала о том, чтобы смотреть под ноги, и очень скоро поскользнулась на мокром камне. Она дважды взмахнула руками, наклонилась вперед и, поняв, что устоять уже не сможет, выбросила ладони, группируясь перед падением. Правая рука проскочила между камней, зато левая нашла хорошую опору и смягчила падение. Коленка чавкнула в лужу, и, поднимаясь, Вероника стряхивала с джинсов мокрое пятно. Ей показалось, будто кусты впереди неестественно зашумели, словно их шевелил не ветер, а продиравшийся человек. Она стояла в ожидании, когда поняла, что на нее смотрят. На нее смотрели из-за спины с того берега, и Вероника знала это совершенно точно. Она также знала, что, если резко обернется, смотрящий отведет взгляд и, скорее всего, ей не удастся его перехватить. Поэтому девушка с равнодушным видом нагнулась, подняла камень и, сильно размахнувшись, бросила его в воду. Нагибаясь в очередной раз, она скосила глаза так, что у нее заломило переносицу, но ничего не успела рассмотреть. Упражняясь в глупом разбрасывании камней и бегло осматривая противоположный берег, Вероника поняла, что левая щека теплее правой и солнце тут совсем ни при чем. Она осматривала левую часть сопки, когда два голубых стеклышка блеснули в тени кустарника.

Она так и застыла с занесенной для броска рукой, потому что тут же потеряла это место и, сколько ни всматривалась, так и не смогла снова его отыскать.

— Тьфу, — Вероника бросила до сих пор лежавший в ладони камень и, не оборачиваясь, пошла обратно.

Она внимательно смотрела под ноги, и обратная дорога оказалась намного дольше. Когда Вероника подходила к лагерю, ее встретил недовольный Паша:

— Ты где была?

— Гуляла, — беззаботно ответила девушка.

— Больше так не делай.

— Почему?

— По кочану, — ответил Паша, не снимая маски раздражения. — Если захочешь погулять, бери кого-нибудь из парней. Захочешь в туалет — опять же, одна не ходи.

— Да что такое?

— Здесь медведей полно. Они, правда, уже неголодные и на людей не нападают, но все бывает в первый раз.

— Так, значит, это был медведь?!

Брезгливое выражение Паши вмиг сменилось испугом:

— Где?

— Там, — ответила Вероника, показывая на противоположный берег.

— А, там, — сказал он уже спокойно. — Ну, сейчас он не переберется. Слишком воды много.

— Что такое? — спросил подошедший Кэп.

— Вот, — нравоучительно сообщил Паша. — Москвичка с медведем познакомилась.

— И какой он?

— Не знаю, — ответила Вероника. — Я видела одни глаза.

— Как это, одни глаза? А остальное?

— Остальное спряталось. Да и далеко было.

— Так это не медведь, — улыбаясь сказал Кэп. — Это черный каякер.

— Кто это? — Вероника уловила иронию в голосе Кэпа.

— Потом расскажу, — Кэп довольно потянулся и, оглянувшись на Ольгу, спросил:

— Есть будем?

— Давно пора.

— Отлично, — Кэп сложил ладони рупором. — Народ! Жрать! Поллитрук, «здравствуй, речка».

Дважды повторять не пришлось. Расположившись возле догорающего костра, группа приступила к поглощению походной пищи, состоящей из сублимированного супа, для большей убедительности заправленного тушенкой, и гречневой каши с соевым мясом, которое Вероника приняла за кальмаров.

— Душевно, душевно мне положи, — говорил Лари, подсовывая миску Оле.

— Поллитрук, налей мне так, чтобы я тебя об этом больше не просил. — Доктор обиженно заглядывал в кружку.

— Здравствуй, речка, — сказал Кэп.

— Здравствуй, речка, здравствуй, речка.

Последовало скупое чоканье, и на некоторое время над водой остались только звуки трущихся о дно ложек и шмыганье потеплевших от горячей пищи носов.

— Душевно, — сказал Кэп, опуская миску на камни.

— А как насчет чая? — спросил Доктор.

— Вон, — Оля показала на стоявший возле костра закрытый котелок.

— Кэп, будешь чай? — спросил Доктор.

— Нет, я кофе.

Кэп выглядел довольным или по меньшей мере спокойным. Он с удовольствием закурил, развернул планшет и прижал кружкой непослушные листы.

— Можно я задам вопрос? — сказала Вероника.

— Валяй, — разрешил Кэп.

— Зачем мы сюда приехали? То есть я хотела спросить, почему именно сюда?

Кэп многозначительно затянулся:

— Сюда, говоришь?

— Ну, хватит, ребята, я правду хочу знать.

Кэп перевернул планшет и, отсоединив несколько распечатанных на принтере фотографий, протянул Веронике.

— Мы здесь, — он показал кончиком сигареты в середину фотографии. — Это наша речка. Вот здесь сошла лавина. Это далеко, километров двадцать — двадцать пять, но… Семьсот тысяч тонн снега спустились до высоты в две тысячи метров над уровнем моря и в такое жаркое лето, как наше, активно тают. На этой фотографии видно, что запасы снега уменьшились, а это значит, что реки с ледниковым питанием обязаны подняться и это будет продолжаться, пока он весь не растает.

— Что из того?

— А вот, — Кэп довольно обвел окрестности. — Эта река не судоходна. Не проход, как говорится. Здесь никогда никто не сплавлялся, и поймать такую воду удалось только нам.

— А если она обмелеет?

— Типун тебе на язык, — буркнул Доктор. — Нам это совершенно ни к чему.

— У меня есть нетактичный вопрос, — сказала Вероника.

— Задавай, — сказал Кэп.

— Как вам удалось получить эти снимки?

— Ха, — Лари расплылся в довольной улыбке, — это запрещенная тема.

— И тем не менее.

— Правила есть правила, — возразил Кэп.

— Хорошо, — согласилась Вероника, — подлинность этих фотографий у вас сомнений не вызывает?

— Нет, — ответил Лари. — То, что ты видела, это работа отечественной метеостанции.

Но гораздо интереснее снимки американского спутника-шпиона. Они сделаны в разных спектрах и полностью совпадают с «нашими».

— Еще более интересно.

— Между нами говоря, — понизив голос до шепота, сказал Лари, — сейчас можно купить все, а если еще и знать, как это делается…

— Хватит болтать, — приказал Кэп. — Разговаривать будем на стоянке. Кто чай не пил, допиваем и готовимся к воде.

Он сделал из ладони козырек и, покрутив головой, хмыкнул:

— Надо же, погода портится. Поллитрук, Бурхану больше не наливать.

* * *

Через сорок минут Вероника облачилась в черный гидрокостюм и, с трудом соединив карабин спасательного жилета, стояла возле катамарана. Подходившие к кату на миг столбенели, гуляли ленивыми взглядами по обтянутым неопреном стройным ногам, после чего говорили глупость, что-то вроде — «а жизнь-то налаживается».

Увидев команду, Кэп тактично кашлянул, подошел к Веронике и перетянул грудные крепления.

— Девушкам нужно посвободнее, — пояснил он.

Возможно, процедура слишком затянулась, потому что Лари с иронией сказал:

— Чё я не догадался?

Пошел мелкий дождь, ветер усилился. Река уже не казалась водной. Создавалось ощущение, что между скал течет поток расплавленного стекла.

— Если смоет, — тихо сказал Кэп, — ни за что не отпускай весло.

Вероника сразу же почувствовала, как у нее задрожали руки. Ей стало холодно. Подходить к воде, а тем более лезть в нее, совершенно не хотелось.

— Сразу же работай, — спокойно продолжал Кэп, — пока в спасике, ты такое же судно. Греби до тех пор, пока не вынесет на берег.

— А если я не выгребу? — спросила Вероника и поняла, что ее голос дрожит.

— А куда ты денешься? Человек в такой воде дольше двадцати минут не живет, и гидражка тебе не поможет.

Вероника подумала, что уже не хочет сплавляться, не хочет гор, воды и приключений, а с удовольствием променяла бы это все на московские неприятности с вытекающей безопасностью и комфортом.

— Идем точно за Студентом, — объявил Кэп. — Левый баллон: Лари, Оля, Паша; правый — Доктор, москвичка, я. Есть вопросы?

Вопросов не оказалось. Доктор перебрался на стоявший одним баллоном в воде кат и, заняв место носового, поднял весло. Очевидно, это означало, что посадка закончена, потому что кто-то хлопнул Веронику по каске. Она несколько раз глубоко вдохнула и в два прыжка оказалась на баллоне, с трудом втиснув колени в стремена.

— Надо было тебе раньше показать, — сказал внезапно появившийся Кэп. — Садись на подушку, ногами упрись, теперь одевай лямки.

— Не получается, — жалобно пропищала Вероника.

— А ты ремешки ослабь. Вот. Теперь получается?

Кэп затянул ремни, идущие вокруг бедер, и Вероника почувствовала себя уверенней.

— Лицо ополосни.

— Зачем?

— Ополосни водой, чтобы шока не было. Все готовы? Отчалили.

Паша последним вскочил на баллон и пристегивался уже на ходу. Кат быстро набрал скорость, его сигарообразные тела заскользили по воде. Почти сразу же он стал разворачиваться. Вероника увидела, как мимо нее скользнуло красное тело каяка. Студент что-то крикнул, зацепил веслом воду и послал ушат ледяных брызг. Реакция была разной: от визга восторга до недовольного ворчания. Доктор попытался ответить, но каяк уже лег в поток и, легко лавируя между волн, оторвался от ката.

— Крутимся, — приказал Кэп.

Действия Лари и Доктора стали зеркально противоположны: если последний греб назад, то Лари работал вперед, это быстро разворачивало судно. Что происходило позади, Вероника не видела. Пашу закрывали многочисленные рюкзаки, привязанные к центральным перекладинам, оборачиваться к Кэпу мешала красная хоккейная каска. Она оказалась на два размера больше, и голова поворачивалась внутри, в то время как головному убору сильно мешал воротник спасжилета.

— Левый баллон!

Лари и Ольга ударили по воде. Кат почти выровнял курс, когда раздалась новая команда:

— Работаем все.

Вероника видела, как Доктор вонзил в воду короткое весло, как напряглась его спина и кат сорвался как пришпоренная лошадь. Она последовала его примеру, но опустила весло в то самое мгновение, когда Доктор уже заканчивал гребок. Трубки пересеклись, весло Вероники жалобно клюкнуло и полетело прочь.

— Держи! — крикнул Кэп.

— Весло! — закричал Доктор.

Черный плавник метнулся над водой, обогнал кат и поплыл дальше.

— Никому не дергаться! — закричал Кэп. — Проходим на скорости.

Вероника, наконец, поняла, зачем они набирали скорость. Впереди стояла белая бочка воды. Она знала, что подобное явление вызвано неровным дном, грядой камней или ямой, в которой вода закручивается в причудливом вихре пены, встает холодным голубым факелом или превращается в воронку. Вероника видела бочки на фотографиях, видела их с берега, но никогда не думала, что это так страшно. Вода впереди кипела, взрывалась миллиардами тяжелых брызг и разлеталась серо-голубой картечью. Река производила оглушительный рык. Вероника больше не слышала Кэпа, хотя он не переставал что-то кричать.

Кат врезался в белую пену, и сидевшие впереди Доктор и Лари почти скрылись под водой. Вероника очень хотела закричать, но тут до ее сознания дошло, что она ничего не держит, руки свободны и не мешало бы за что-то схватиться и не дать воде вырвать себя из седла. Это длилось всего мгновение, потому что Вероника даже не успела подумать: за что? В лицо ей ударила тугая волна холода. Она поняла, что не может вдохнуть, и мысль, посетившая ее, казалась простой и понятной. «Вот и все!» Вероника сразу успокоилась. Ее голова, увлекаемая большой каской, запрокинулась назад, спасжилет поднял руки. Вероника видела себя в телевизоре, когда кто-то переключил канал.

По другой программе передавали Доктора. Его широкая спина, опоясанная оранжевым жилетом, то приближалась, то отдалялась. В лицо Веронике летели капли, почему-то казавшиеся сухими. Она зачерпнула поток и, с трудом продев его между пластиковых ушей каски, жадно проглотила.

— Москвичка пить хочет, — крикнул Лари.

Он повернулся в пол-оборота и счастливо улыбнулся. Вероника подумала, что почему-то хочет его поцеловать. Чувство непонятной и неоправданной благодарности переполняло ее. Из горла летел восторженный визг, но она сначала его услышала, а уже затем поняла, что кричит.

— Школа юнг. Школа капитанов, — басом заорал Доктор.

Его никто не поддержал, потому что впереди показалась вторая бочка. Кат подскочил, вильнул и плюхнулся. Сидевших впереди обдало брызгами, но до Вероники долетели только мелкие капли. Она поняла, что больше не сидит на кате, а является его продолжением. Она больше не боится упасть, вода кажется прозрачной и легкой, дождь игривым, а погода солнечной. Так и было — солнечный луч ударил по волнам. Еще падали капли, но, как и бывает в горах, погода резко менялась. Изменилась и река. Она вильнула вправо и за поворотом разлилась в спокойную, на добрые пятьдесят метров, заводь. Катамаран плавно тормозил и плыл, как упавший в ручеек лист. Его медленно крутило, но никто не делал попыток выровнять курс или опустить весла.

— На, Москвичка, — Лари протянул плоскую фляжку, и, не раздумывая, Вероника отправила ее содержимое в рот.

Разведенный спирт сразу попал в желудок. Девушка не почувствовала вкус, но в ее груди сразу затрепетало что-то теплое. Она поняла, что плечи немилосердно приплясывают. Даже не дрожат, а подпрыгивают. Сердце стучит в голове, и, если пошире открыть рот, то непременно выпрыгнет. Лари уже протянул руку, и Вероника, сделав второй глоток, вернула фляжку. Она посмотрела на Олю только потому, что Лари предложил ей выпить. Она отрицательно покачала головой и казалась совершенно спокойной, словно ничего не чувствовала.

«Жаль, — подумала Вероника. — Жаль, что я ей мешаю. Наверняка она давит в себе чувства, чтобы не делить их с Вероникой, потому что все-таки ревнует и не только к мужу. Ах, какие мы эгоистки. Не окажись рядом Вероники, все внимание непременно досталось бы Оле. Она бы находилась в центре, смеялась и кокетничала с командой, а в палатке прижималась к Пашиному плечу и всю ночь смотрела цветные сны, горячая как печка, посапывая и похрапывая». Чувство неоправданного альтруизма так захватило Веронику, что она открыла рот, чтобы сказать что-то хорошее или извиниться за свое невольное вторжение. Но возникший из ниоткуда студент крикнул:

— Москвичка! Ты ничего не потеряла? — он протягивал весло, очень глупо улыбаясь.

— Спасибо, Ганс, — ответила Вероника.

Она поняла, что пьяна. Но спирт тут ни при чем, а вот эйфория очень цветная и чистая. Студент действительно походил на Ганса. Серая каска, студенческие очки и спасательный жилет почему-то делали его похожим на немецкого танкиста. Он довольно прищурился, махнул веслом и через несколько секунд оказался впереди ката.

— Старайся повторять движения Доктора, — крикнул Кэп. — Просто макай весло в воду.

— Хорошо! — Вероника изогнулась, но Кэпа так и не увидела.

Ей показалось, что она согрелась, во всяком случае, дрожь прошла. Руки крепко сжимали алюминиевый шест, а движения становились уверенными и плавными.

— Ничего на свете лучше не-е-ту, — запел Паша на мотив «Бременских музыкантов».

— Чем отделать гопника касте-е-том, — присоединились Доктор и Лари.

— Мусоров отряды голубые, — пели все хором.

— Поцелуйте в жопу нас, родны-ы-е.

— По-целуйте в жопу нас, родны-ы-е.

* * *

Когда Вероника почувствовала под ногами твердую почву, ее зубы отплясывали танец с саблями. Она совершенно замерзла, ноги затекли от однообразной позы, а спину ломило, как после тяжелых физических упражнений. Девушка пьяно отплясывала на каменистом пляже, пытаясь снять каску. Когда она покончила со спасжилетом, группа уже вынесла из воды кат и распаковала гидромешки. Суета царила на небольшой каменистой отмели, и Вероника казалась себе самой бестолковой.

— Пойдем, — потянул ее за руку Кэп.

Вероника плохо воспринимала происходящее, поэтому подчинилась без особых капризов. Она подошла к расстеленному на камнях коврику и брошенному спальнику. Спальник был ее. Веронику слегка удивило, что кто-то мог копаться в ее вещах, но Кэп потянул за молнию гидрокостюма, и мысль запуталась в запахе прелой резины.

— Фу, какая вонища-а, — удивилась девушка.

— Так и должно быть.

Плечи Вероники обожгло ветром, а Кэп совершенно некстати стал растирать ее мокрым полотенцем. Очень скоро он поднял полуторалитровую бутылку и, набрав в ладонь жидкость, стал растирать ею тело девушки. Жидкость обожгла, но снова холодом, и, пока Кэп растирал кожу до тепла, Вероника скрючилась и жалобно пищала.

— Все. Снимай трусы.

Фраза вывела из оцепенения. Вероника, наконец, поняла, что на ней давно нет лифчика, а команда, за исключением Оли, только делает вид, будто не смотрит в ее сторону.

— Ну, чего вылупились? — спросил Кэп.

Доктор и Лари стыдливо опустили глаза, а невозмутимый Студент крикнул:

— Внутрь ей дай.

Кэп словно ширму держал Вероникин спальник, не то отгораживаясь, не то предлагая в него укутаться.

— Ну, — приказал он хмуро.

Вероника стряхнула с себя черные стринги, уже не понимая, кто она и что происходит. Удушливая волна подкатила к горлу, девушка нерешительно шагнула в объятия Кэпа, и он поднял зажужжавшую молнию.

— Жжжжж! — пьяно промычала Вероника.

— Сейчас станет тепло, — пообещал Кэп.

Вероника увидела, как небо наклонилось. Сильные руки положили ее на коврик. Тяжелый тент лег сверху. Она закрыла глаза, и звуки стали далекими и тихими. Сердце бешено колотилось, и собственное дыхание казалось сухим и частым. Вероника прислушивалась к своим ощущениям. Порой ей казалось, что она абсолютно счастлива, иногда, что она смертельно устала и разбита. Кожа горела, от нее исходил устойчивый дух алкоголя. В конце концов, в спальнике стало жарко, и, расстегнув молнию, Вероника выглянула из-под тента.

Она увидела Кэпа, затем Олю. Оля переоделась в большие пуховые штаны и черную с серыми рукавами куртку.

— Где соль? — спросил Кэп.

Оля что-то ответила, гораздо тише, чем спросил Кэп. И в этом очень простом вопросе Вероника уловила непонятные, почти невероятные нотки, которых раньше не слышала.

— Он спал с ней, — почему-то решила Вероника.

Этот вывод был таким простым и очевидным, что Вероника хмыкнула.

— Трахался с ней на каждой стоянке, пока не появился Паша, которого тут же окрутила Оля, а Кэп этому не препятствовал, потому что ему надоела мужеподобная девочка, а ей — вечно странствующий по юбкам самец.

Вероника прикусила губу. Она не понимала, почему сделала такой вывод. В том, что она решила, не было никакой логики или здравого смысла, но она была уверена, что это так, как пьяный понимает очень сложное рассуждение, добраться до сути оного в трезвом состоянии он не способен.

— Я наверняка пьяна, — решила Вероника. — Кэп натер меня спиртом, и сейчас он проникает в кожу.

Она вновь посмотрела на Ольгу. Картинка казалось яркой, но как бы размытой. Она больше не была понятной, и Веронику вновь охватил приступ любви. Кэп и Ольга стали самыми родными. В мире больше не существовало людей, ради которых Вероника готова была на все. Теперь ее грызла совесть за те мысли, которые еще минуту назад приходили сами собой.

— Зачем я? — спросила девушка.

Вопрос оказался заданным вслух, и по вибрации в голосе Вероника подумала, что это не она.

— Где я?

Она вспомнила слова студента, обещавшего, что Вероника забудет и страх, и любовь. Так и вышло. Лежавшая в спальном мешке обнаженная девушка уже не была Вероникой. Она словно сбросила кожу, стала то ли царевной, то ли лягушкой. Все зависело от того, кем она была до этого. Но Вероника этого не помнила. Она окончательно забыла, что было с ней раньше, и в мире не существовало ничего, пока она не вышла к поезду.

* * *

Наверное, она заснула. Она не видела, как к ней подходили, и не помнила, как появился студент. Последний нежно тряс Вероникино бедро и даже не тряс, а похлопывал:

— Москвичка, москвичка, вставай.

— Что? — спросила Вероника.

— Одевайся, пошли ужинать.

Перед девушкой лежал ее рюкзак с заботливо открытым клапаном.

— Я сейчас.

— Может, тебе посветить? — спросил студент.

— Не надо, — Вероника только теперь заметила, что стемнело.

Сумерки уже упали на реку, но розовый свет перистых облаков еще таял в вышине.

Вылезать из спальника оказалось очень холодно. Воздух уже остыл, и после теплого мешка Вероника быстро замерзла.

— Ну, — сказал Лари, протягивая кружку, — с боевым крещением.

— Брр, — поежилась Вероника, — за вас.

Традиционное бряцанье кружек. Традиционное молчание. Традиционное «еще». Традиционное «ты же лопнешь, деточка». Каждый вечер начинается одинаково. Ни один не повторяется дважды. Через десять минут Доктор пытается вспомнить, что же такое торсионное поле. Еще через минуту об этом забывают, разговор петляет, находится общая тема, и вот уже Паша становится «говорящей головой». Он рассказывает повесть Кинга, настолько жуткую, что она не идет ни в какое сравнение с оригиналом. Вероника понимает, что читала что-то подобное, только когда история рассказана и как бы невзначай Паша вспоминает место, где события происходили.

— Кстати, — вспоминает Вероника, — вы обещали рассказать про черного каякера.

— А хочешь ли ты об этом услышать? — спросил Доктор.

— Паша мне все равно расскажет.

— Конечно, расскажу, — соглашается Паша, — но советую предварительно пописать.

Как по команде все, кроме Паши и Оли, встают. Они отходят от костра и возвращаются слишком быстро, но этот ритуал выглядит смешно.

— По одной горной речке, — начинает Паша, — плыл каякер. И был он рафтер опытный, снаряжен отменно, лодка его была прочна, а весло длинно. Долго ли он плыл или коротко, да вот только замочил он спички. А без спичек как на сплаве? Никак. Ни тебе табачку закурить, ни на дневку встать.

— Ты же сказал, что он рафтер был опытный.

— Опытный, — подтвердил Паша. — И каждый раз, когда он на сплав шел, упаковывал коробку в гидромешок. Однако была у него еще и кукла.

— Какая кукла?

— Надувная кукла в полный человеческий рост. Каякер ее брал для большей плавучести и так, чтобы на стоянках нескучно было. Вот. Однажды порвался у него гидромешок, а заплатку поставить нечем, забыл он дома ремкомплект.

— Ты же сказал, что он был опытный, — возмутился Доктор.

— Был, — подтвердил Паша, — но его ремкомплект теща спрятала, чтобы он на речку не ходил.

— А он все-таки пошел? — спросил Доктор.

— Конечно, пошел. И, когда мешок порвался, он его куклой заклеил и самым что ни на есть срамным местом. Не знал каякер, — нравоучительно вознес палец Паша, — что то место и без того дыряво.

— Ну, ты и врать, — возмутился Доктор, — чем же он с ней на стоянках занимался, если таких элементарных вещей не знал?

— Как чем? — продолжил Паша. — Ясное дело, спирт пил да разговаривал. Кукла, она ведь пила наравне и никогда не рыгала, а возразить против беседы тоже не могла. А ты чего подумал?

— Я подумал, почему он заплатку с другого места не срезал?

— Известное дело, — развел руками Паша, — он же ее девушкой взял. В прокат никому не давал, на острые предметы не ложил.

— Клал, — возразил Доктор.

— И не клал тоже. Главное, что протек его гидромешок и замочил он таки спички. А делать-то нечего, не оказалось больше спичек — ни в заднем кармане, ни в кепке. Вечер наступает. Курить хочется, а на воде, как назло, ни души. Решил тогда каякер в деревню сходить. Недалеко, метрах в пятистах, даже слышно было, как самогон варят и сало коптят. Но не тащить же лодку по кустам, так ведь можно и каяк поцарапать, а каякер был аккуратный, поэтому он свои вещи спрятал за большим камнем, а чтобы понятно было, что скоро вернется, — рюкзак оставил.