Новые опасные видения

Не такая уж и розовая.

Сама виновата.

Капитан Рэтч Чаг сделал поправку в своем маршруте на Зефир, установил свою эффективную скорость в полтора раза быстрее световой, в соответствии с запасами топлива.

За сколько лет до того, как его догонит фронт волны раскрошенного света с Земли, Чаг прибудет на Зефир? Интересный вопрос.

Перед тем как впасть в долгий сон, Чаг пьяно рыдал на своей подстилке. Вдруг заорал на ползущие к нему трубки с замораживающим гелем:

– Какого хрена! Есть и другие планеты, другие женщины для игр! Чем я и займусь до того, как сообщу новости зефирцам. Серьезно, это грустно! С души воротит!

Зефир назвали в честь доброго и славного бога южного ветра, потому что это единственная человеческая планета к югу от плоскости эклиптики.

У Земли были нелады с Зефиром – уже сто три года. За все это время ни один земной корабль, взбиравшийся по ступенькам космоса, не подтягивался к Зефиру. К тому же Земля настроила системы связи так, что Зефир стал дырой в небе, и ушла со всеми своими высокоскоростными кораблями – и секретом их производства. Зефир остался один!

А почему? Все просто. Измышляйте красивые политические и социоэкономические причины сколько влезет, а все сводится к одному главному факту: земляне – мужчины, женщины и дети, все до одного,– подлые, коварные, продажные, худосочные и хлипкие, и вдобавок любят удовольствие. Не веселье – удовольствие. А зефирцы – благородные, великодушные, высоченные, праведные и обожают Материнскую Планету. Естественно, они самим существованием оскорбляли никчемных земных выродков, вот те их и вырезали из бытия. Не самый добрый поступок, но такова уж старая Земля.

Вид земного корабля в зефирских небесах перебудил всю планету. Как будто каждый на Зефире распустился, обращая лепестки к поразительному сюрпризу. Не поймите меня неправильно, это не какие-то люди-цветы, они такие же человечные, как мы с вами – или какими были люди (но это другая история).

– Приветствую, зефирцы, – слабо выдавил Чаг, когда уползли последние капли консервирующего геля. – Передаю вам привет с родной планеты. Как единственный представитель Земли… – Но не это он хотел сказать. Еще не протрезвел – в анабиозе сохранилось и его алкогольное опьянение. Встал он на нетвердые ноги.

Раздался приятный голос.

– Мы слышим тебя, землянин. Мы посадим твой корабль – ну, скажем, через часок; а пока, может, приляжешь и проспишься?

– Чего?

Чаг почувствовал, как выгибается его спина.

Как потянуло ногти.

– Слушайте, – начал он, – кем бы вы там ни…

– Ты пьян, сынок, – перебил приятный голос. – Но это ничего. Это только между нами. А мы никому не расскажем, правильно? Ну конечно нет, старина, дружок.

– Ты че не говоришь по-английски? – рявкнул Чаг. – Что за странный акцент.

Он шатался в ярком свете каюты, переполненный мерзким удивлением. Во-первых – изгиб спины и ощущение когтей на пальцах. Он ведь это давно перерос! Правда-правда! И вот все вернулось – причем когда его застали врасплох. Во-вторых – этот предположительно почтительный зефирец, который был вовсе не почтительным, а обдавал явным северным ветром.

– Ты никакой не зефирец!

– Но и землянин из меня никакой, – ответил собеседник. – Ты бы уж послушал меня, дорогой мой человек. Мне поручили посадить твой корабль. Я не собираюсь портить твою милую игру.

– КАКУЮ ЕЩЕ ИГРУ? Какого хрена ты мелешь?

И вот опять – Чаг чуть не расплакался – это ощущение длинных клыков, растягивающихся в оскале губ; черт-черт-черт.

– Ого.– Собеседник вздохнул и закатил глаза – это так и чувствовалось.– Слушай, сынок. Сделай по-моему. Протрезвей и приведи себя в порядок. Гляди бодрей! Спина прямая! Туфли начистить! Пшел!

– О-о-о… – простонал Чаг, сутуло садясь.

– Но не тревожься, дорогой мальчик. Зефирское общество ждет тебя с нетерпением. Каким сокровищем ты станешь для почтительных старейшин и несметных подростков, которые как раз собираются тебя встречать!

– Один час.

Последовавшая тишина дала понять, что связь прервана.

Сто главных зефирцев стояли и сидели в большом зале парящего крылатого дворца мэра в городе Матчли. Перед ними стоял Чаг, с фанфарами доставленный со своего корабля – разумеется, на зеленом крылатом коне. В воздухе сотнями порхали и планировали тонкие телеэкраны, тоже с крыльями, и на каждом экране теснились внимательные лица подростков.

Капитан Рэтч Чаг, из 2-го корпуса Отразителей, произвел фурор! Он выглядел роскошно. Где еще во Вселенной в наше время найдешь человека в униформе – к тому же красно-золотой униформе с зубчатой каймой, с лохматыми эполетами, что болтали бахромой, как под военный марш? Нигде, кроме как на Земле, потому что только там и бывали войны.

Чаг вытянулся по струнке. Внутри него что-то гудело – предощущение огромного удовольствия. Он изящно выставил начищенный сапог вперед. Все подкручивал и подкручивал свои модные навощенные щетинистые усы. Его глаза поблескивали, оценивали и окидывали шепчущую толпу сановников, а также облака окрыленных тонких телеэкранов, ломившихся от обожающих лиц зефирской молодежи. На время ему похорошело – на миг оправился после ужасного траура после взрыва Матушки-Земли, твердо настроился нежиться в сиянии обожания, что излучали зефирцы.

Ему уже завали вопросы, все – о Земле.

– Войны? Войны? Нет, на Земле больше нет войн, – честно ответил Чаг.

– Превосходно, – услышал он в ответ.

(Все на планете слушали их разговор – правда, открылся сезон охоты на гортов, и поэтому сотня тысяч зефирцев уехала на охоту. Эти горты… а впрочем, история не о них.)

– Что вы можете рассказать о возможных будущих отношениях Земли и Зефира?

– Отношения будут прям лучше некуда, – заверил их Чаг. Еще бы: Земли-то больше нет.

– Правда ли, что вы, выступая от лица Земли, вернете нам тайну преодоления скорости света?

От вопроса встрепетало сердце. Чаг поклялся, скрестив пальцы:

– Я отдам вам секрет!

– Правда ли, что наши корабли допустят в земные небеса?

– Лучше пока не строить их пару зефирских лет! – ответил Чаг, спешно прикидывая в уме. – И подлетайте помедленнее на случай… э-э… вспышки в атмосфере!

– Значит, наше давнее оскорбление материнской планеты прощено?

– Да никаких обид, о чем вы!

Его собеседник – видный мужчина преклонных лет, занимавший должность мэра гостеприимного города Матчли, – с извинением произнес:

– Будьте добры, говорите медленнее. Мы уже не понимаем тонкости родного языка.

Пока Чаг говорил, пока увиливал, довольное мурчание в нем вдруг замолчало. Собственно, оно сходило на нет уже давно. Потому что в зале находился тот, от кого его шерсть – тьфу ты! – волосы вставали дыбом. И Чаг знал, кто это: тот не-зефирец, что приземлил его корабль и встретил словами, какие не скажет ни один зефирец обожаемому землянину. Но где же он, кто же он?

Оглядывая обожающие лица, Чаг не имел ни малейшего понятия.

Если б только знать, кто тут его не обожает.

И тут в руку Чага скользнула маленькая теплая ладошка. Вздрогнув, он опустил взгляд на самое миленькое личико, что он видел в жизни: миленькая, сочная и вкусная до самых розовых пальчиков ног.

– Ого, привет!– произнес Чаг, показав свою радость от неожиданной встречи тем, что мгновенно развернулся к ней и уделил ей все внимание, до того отведенное сановникам в зале.– Рад знакомству!– подчеркнул он. Уж это никогда не подводило! Вот он – холостяк, под сорок,– а эта восемнадцатилетняя красотка знает, кто он: знает!

– Привет-привет, – сказала она. – Ипс!

– Ипс! – повторил Чаг.

– Точняк. Мы, увлеченные подростки восхищенной планеты, хотели бы знать: что на Земле самое оно?

– Что… э-э… самое оно?

– Ага. Фликово. Что за СЛОВО?

– Слово, – повторил Чаг. – Ха! СЛОВО?! А. – И отчаянно поискал ответ в мыслях. – Дзынь – вот вам слово!

– Дзынь! – вскрикнула она, вдруг на цыпочках, потом зажала рот. – Хала-ху! Прошу прощения! – сказала она собравшимся чиновникам, которые между тем наблюдали и слушали с какой-то особой кротостью. Но она снова повысила голос – и оказалось, что он у нее тот здоровый, звенящий, музыкальный и женский, что сносит стены.

– Ха, ведьмы планеты! – прокричала она. – СЛОВО – дзынь! Вот что самое оно!

Окрыленные телеэкраны кувыркались и юркали, и в ответ звенело множество голосов.

Чаг понял, что она передает весть всей молодежи планеты (кроме тех, что ушли на охоту на гортов).

– Просто чудесненько, – сказала она, все еще сжимая его руку теплой ладошкой. – Вы прилетели с самой Земли, чтобы дать нам СЛОВО. И «дзынь» уже в моде. Я и сама дзынь-ведьма, если ты в теме. Меня зовут Алиса.

– А меня – Шалтай-Болтай.

– Будьте здоровы,– отозвалась она.– Кстати, сэр Чаг, а вы, случайно, не знаете, э-э, хотя бы один земной танец?

– Хотя бы один? Я что, арахисом поштучно торгую, девочка? Гляди! – И ноги Чага принялись выделывать антраша и кабриоли, и его колени джиговали, и его руки где только не были, но наконец хлопнули по бедрам. – Видала? В небесах и на земле – все на одном дыхании.

Она сразу же сомлела. Глаза сошлись к переносице. Чаг воспользовался шансом, чтобы покончить с гложущим опасением. Он ловко развернулся к мэру Матчли.

– Как видите, сэр, – начал он, – я не в курсе вашей иерархии. Есть вы, господа, а есть эта очень дзыневая юная дама, что делает честь несметным подросткам Зефира…

– Тут нет ничего сложного, – успокоили его. – Наша молодежь бдительна, добра, умна и многократно превосходит нас числом. Ипс!

– Ипс, – повторил Чаг и поразился хору «Ипс», что прокатился по залу. К тому же мэр Матчли притоптывал, а его глаза горели и поблескивали, словно в предвкушении – или в каком-то другом чувстве, которое Чаг не узнавал. У Чага и самого чесались ноги. Так и тянуло щелкать пальцами. Зефир – ну что за местечко!

– Господин мэр, – нараспев произнес он, – я еще не прилетел, а ваш народ уже был дзыневый. И я этому ой как рад, ой как рад.

– Он ой как рад, ой как рад, – промычала про себя Алиса, подойдя вплотную и разглядывая его медали на груди.

– И хочу отблагодарить вас всех, да-да, всех, правда хочу, перед тем как продемонстрировать, правда-правда, другие популярные танцы, что были… э-э, что есть на Земле. Но в особенности я бы хотел отблагодарить того ваппо-господина, что посадил мой корабль.

– Ваппо,– ласково повторила за ним Алиса.– Ваппо! – И ее указательный палец выстрелил вверх.

– Причем хотел бы отблагодарить лично, – добавил Чаг, неосознанно притоптывая под оживленную музыку, что теперь откуда-то заструилась!

Хозяин дворца с неким сомнением кивнул и заговорил с помощником; тот перешел на несколько шагов к другому помощнику, тот поговорил со своим помощником – и уже он пропал за дверями. Минуту спустя в зал поспешил еще один помощник и торопливо обратился к мэру, а тот начал багроветь на глазах. Чаг не упустил ни одной детали этой комичной оперы.

«Какого черта!» – думал он в изумлении. Гоняют вопросы по кругу! Никто ничего не знает!

– Прошу прощения, сэр, – сказал он вслух, чувствуя, как в голове неуправляемо щелкают пальцы, – прямо сейчас это не так уж важно, раз пора показать юной даме важные народные танцы старушки Земли. Но…

– Понимаете…– Мэр Матчли утер лицо.– Никто не знает, кто в тот час находился в диспетчерской. Вот на планете цивилизованной, как Земля, вас бы посадило томатическое оборудование, но здесь, на Зефире, еще иногда приходится работать нам самим – иногда даже час в день. Вполне возможно, что сохранились записи и мужчина или женщина, что доставили вас в космопорт…

– Мужчина! – перебил Чаг. – Мужской голос!

– Что ж, а может, и нет, сэр Чаг, если позволите. Понимаете, наши водеры обычно запрограммированы на мужской голос…

Чагу стало неспокойно. Число его возможных врагов ни с того ни с сего удвоилось. Здесь кто-то очень даже знающий знал кое-что и о нем. А что знал? Может, старине Чагу лучше расколоться и сообщить плохие новости. О Земле. О том, что, ребятушки, и нет никакой Земли-то, нет никаких дзынь-танцев, некому вас больше прощать! Но что тогда будет со стариной Чагом? Если точнее, стариной Чагом, высохшим ошметком земного навоза! Он чуть не разрыдался от этой мысли.

Но сейчас-то… эх!

Он щелкал пальцами и трепетал ногами под невидимую музыку, что включила дзынь-ведьма Алиса.

Сейчас-то он звезда и законный представитель земных миллиардов. Будь что будет.

– Будь что будет, – заявил он своей очарованной публике, наблюдавшей за его трепещущими ногами, забывая, что это сановники, приветствующие законного представителя земных миллиардов. – Будь что будет, – повторил Чаг, замирая в полуприседе. – Так называется новейший горячий танец старушки Земли. Ничего делать не надо! Весь танец проходит в мыслях, и вы в мыслях двигаете мышцами, пока уже не кажется, что вас разорвет.

Все это время воздух разрывает тинтинабула, и когда мы подходим к последним восьми аккордам – тогда и можно дать себе волю. Мы уже взведены, как пружины, и взлетаем в воздух, будто включены антигравы, кружимся, двигаемся и резвимся в вайбе.

И вот тогда – дзынь-милая-ча-ча.

– Дзынь-милая-ча-ча! – взвизгнула Алиса, вскинув руку к губам. – Хала-ху! Прошу прощения! – сказала она остальным.

– Дзынь-милая-ча-ча выглядит так, – сказал Чаг, показывая в ритм. – Прошу прощения, ваша честь.

– Ипс-ипс, – возразил его честь мэр. – Мы все понимаем. – И отступил, освобождая место.

– Иди сюда, юная розовая штучка, – прогудел Чаг, щелкая пальцами. – Следи за моими ногами. Теперь вступаешь ты.

И Алиса вступила. И она знала, что делает. Вместе со стариной Чагом она танцевала для всей планеты – кроме охотников на гортов. Алиса вступила и знала, что делает. Эти ножки с милыми розовыми пальчиками и не такое вытанцовывали.

Алиса хихикала у него под подбородком, ее рыжие пряди на челке складывались в дьявольские рожки.

– Сэр Чаг, а у вас такие острые ушки!

Это уже смущало.

– Не такие уж острые, – рыкнул Чаг. – Следите за языком, мисс.

– Нет, острые! – прохихикала Алиса. – Как у кошки!

– У меня и коготки есть, если хочется знать. И они могут поцарапать!

– Меня уже царапали, мистер! Или у вас коготки поострее?

Вот, значит, как все будет.

И вот так все и было у сэра капитана Рэтча Чага и дзынь-ведьмы Алисы.

Алиса была не только очень дзыневой, но и ведьмой – вы бы сразу поверили, если бы видели, как по ночам они взлетают на антигравных метлах и шпарят по небу на встречи с дзынь-подростками, которые носят модные черные островерхие шляпы и подкручивают колдовские усы. А сэр капитан Рэтч Чаг, осунувшийся и рябой, низкорослый, подлый и коварный до мозга костей, был истинным представителем славы старушки Земли. Зефирская молодежь сразу отразила это столкновение с высшей культурой – переняла стильные мундиры, острые ушки и осунувшийся вид.

– Я разобьюсь! – стонал Чаг однажды ночью в начале своей зефирской карьеры, над сверк-посверкивающими огоньками Пакли – города веселья, где правила молодежь. – Мы гравим на посадку слишком быстро!

– У тебя столько лишних жизней, – ответила мчащаяся Алиса, – что тебе можно не волноваться!

– Что?– охнул Чаг.– У кого есть лишние жизни?

– У тебя, иначе бы ты не мурчал! Хала-ху! – воскликнула мчащаяся Алиса подросткам, набившимся на крышу внизу, когда она перевернулась и приземлилась вместе с Чагом, вцепившимся в нее позади. – Ха, ведьмы планеты! Сегодня сэр капитан Рэч Чаг с обожаемой материнской планеты принес нам калифорнийский шоттиш! Барсучий гавот! Берлинскую польку! Дзынь-а-дейди-ду! По местам – варсовьен!

– Не знаю я никакого барсучьего гавота, – рявкнул Чаг прямо ей на миленькое розовое ушко. – Почему ты почти всегда знаешь то, чего не знаю я?

– А вот знаю, – ответила Алиса, мудро покачнув своими рожками-прядками. – Читала в книжке в одном месте, которое я знаю, под названием Флора. – Пока вокруг роилась обожающая зефирская молодежь и началась музыка в размере четыре четверти.

Вот так все и было, до поры гиацинтов.

Но пора гиацинтов еще дело будущего, а Чаг по характеру был человеком настоящего.

О жизни сэра капитана Рэтча Чага на планете Зефир можно рассказать немало. Он был сенсацией сезона, и следующего, и послеследующего. Он всего-то держал ноту, а перед тем, как она прервалась, подключил барабаны; а потом не давал замолчать барабанам, выдумывая все новые звуки. Собственно, он помог местным музыкальным техникам создать тинтинабулу (перевод случайного движения атомов в оркестрованный звук), чтобы танцевать дзынь-майю. И эти расщепленные звуки привели зефирскую молодежь в восторг.

– Все иллюзия, – рассказывал Чаг зефирской молодежи. – Вот чему учат дзынь-майя и тинтинабула. На самом деле вы не слышите музыку, на самом деле не исполняете движения. Звук расщеплен, чтобы звучать только у вас в голове, а что кажется движением – только нескончаемое созидание.

– Славься, гуру Чаг! – воскликнула порой слишком экзальтированная Алиса.

Жил Чаг во дворце, парящем дворце с большими золотыми орлиными крыльями, чтобы порхать по всей планете. Красота. Конечно, бьющиеся крылья тоже были иллюзией, потому что в них были встроены антигравы, и в движении они обнуляли гравитацию в определенных направлениях, поэтому он и летел, куда хотел, вверх или вниз.

По большей части – вниз, чтобы распробовать бешеную светскую жизнь планеты. Но нередко и вверх, принимая гостей, и все как один обожали его. У него было тридцать комнат для приема гостей, и они ломились от зеленых и желтых мехов гортов на полу и стенах, и от больших просторных диванов, и от мягких пуховых подушек в каждом углу, и от множества зеркал, ловивших косые лучи мягкого и порой кружащего света, что излучался из таинственных уголков на потолки и стены. Тут и там – бассейны с фонтанами, где плавала рыба, и клетки, где порхали канарейки, и аквариумы с золотыми рыбками. Во дворце Чага можно было воистину расслабиться. Чем Чаг здесь обычно и занимался, когда не приносил земную культуру на Зефир, и не общался с историками, не отбивался от вкрадчивых расспросов зефирских ученых: его мурчащий моторчик работал на полной громкости, а он сам утопал на диване в окружении подушек или в кровати с приоткрытыми глазами, прислушиваясь к приближению слуг, объявляющих гостей. Ах, Чаг был счастлив-счастлив-счастлив. Вот чего он искал всю жизнь.

Все портил только один не-зефирец, кем бы он(а) ни был(а): тот, кто знал о нем все.

Ух! Лучше и не вспоминать.

Пока его не догнал фронт волны земного изобличающего света, чтобы написать поперек неба всем на обозрение:

ЛЖЕЦ!

Итак, наконец настала пора гиацинтов.

– Какой ты фантазер,– сказала Алиса, милее прежнего и на два зефирских года с половиной (что равняется одному земному) старше.– Вчера ночью ты вышел на охоту, как старый котяра; а сам говоришь, будто давал интервью ученым. Ну да ничего.

– Что ж, – сказал Чаг. – Иди сюда.

– Спасибо, – сказала Алиса.

Он и в самом деле вышел на охоту, как старый котяра, – но с самими учеными после исчерпывающего интервью с ними. Они пошли в улетный бар, где обожающие зефирцы наперебой угощали его выпивкой. И после выпивки и того, что улетный бар и в самом деле летал, сменяя грав-скорость с плеском алкоголя в бокалах, Чаг чуть не предложил прокатить всех на своем космическом корабле на сверхсветовой скорости!

Он застонал от одной мысли об этом.

– А что было потом? – спросила Алиса, в наслаждении потягивая за его щетинистые усы. – Что случилось после того, как ты сказал, что не прокатишь?

– Ничего!

Вот только кто-то заказал выпивку из томата, и все в баре собрались с тостами вокруг Чага – почитаемого человека с материнской планеты.

– Что за выпивка?

– «Голубой гиацинт».

– За сэра капитана Рэтча Чага! – воскликнули обожающие зефирцы, высоко воздев бокалы, и потом гуляки с почтением помогли Чагу вернуться в его небесный дом и какое-то время летали у него перед дверью, распевая пьяную песню, которая звучит так: «Ай! Ай! Ай!»

– Фликово, – сказала Алиса. – Никогда не слышала такую песню и никогда не слышала о таком напитке! Завтра вечером, на фестивале в Резволи, закажем «Голубые гиацинты» и найдем кого-нибудь, кто знает «Ай! Ай! Ай!».

– Нет! – Чаг оцепенел. – Слушай, девочка, здесь я заказываю и я пою. И я не хочу никаких «Голубых гиацинтов»! И не хочу никаких песен «Ай! Ай! Ай!»!

– Почему? – спросила Алиса. – Что не так с «Голубым гиацинтусом»? – спросила она, перевирая название. – Что не так с песней «Ай! Ай! Ай!»? – спросила она, воркуя в его заостренное ушко так, что это напоминала греческую элегию.

Гиацинт! Гиацинт! Гиацинт! Это слово, почти неслышное, стучалось о микросознание Чага с порх-порхом крошечных крылышек.

А потом однажды утром он проснулся и все пошло плохо.

Гиацинт!

Он это почувствовал. Что-то не так – не так, как когда рванула старушка Земля, а по-другому. Будто его пробуждает, как нестройный зов рожка, музыка – старинная музыка, слабая и далекая. Как в старые добрые, когда нападали скримеры!

Вот он в безопасности, высоко над городом в собственном парящем летающем дворце, одной ногой еще в прелестных снах – а что-то не так.

– Привет-привет, старичок, – сказала Алиса, шумно плюхаясь на золотое покрывало его кровати, когда он приоткрыл глаз на щелочку.

– Раньше ты звала меня сэр Чаг, – сказал Чаг. – А теперь я старичок. Что тебя привело?

– Приперла тебе подарок, – сказала Алиса, гордая тем, что усвоила новую лингву, которую Чаг принес на планету почти три земных года назад. – Это аквариум с золотыми рыбками, на который ты засмотрелся в Упсли на прошлой недельке, когда учил нас, обожающих зефирцев, чарльстону.

– Чарльстону? Я должен был дойти до него только через полгода, – простонал он вслух, садясь. – Я напился! У меня так танцы кончатся!

– А ты много знаешь. – Алиса пригладила свои рожки и повернула зеркальце, чтобы посмотреться на себя. – Например, харабе тапатио? Это мексиканский танец со шляпами.

– Я-то знаю! Но откуда знаешь ты?

– В книжке вычитала, на одной планете, которую я знаю, под названием Флора.

– Флора! Нет такой планеты – Флора!

– Это такая как бы невидимая планета, которую я знаю. Потом еще Чаг-степ. Довольно напористый.

Он буравил ее взглядом.

– А потом,– продолжала она, косясь на него одним глазом,– вальс, который раньше танцевали в месте под названием Дания. Он зовется «Маленький человек в беде»[18].

– ЧТО?

И вот девушка – миленькая беленькая девушка, обожаемая, прелестная девушка, каких встречаешь раз в жизни, что все подначивает и подкалывает. В этом он не сомневался. Она о нем столько знает! Это она помогла сесть его кораблю! Не может быть – нет-нет!

– А как же кадрили? – весело спросила она. – Например, под названием «Кое-кто попал впросак»! Или «Птичка в клетке»? – и она запела:

Вверх, вниз и кругом, и кругом,Аллеманда влево, аллеманда вправо,Инго-бинго, не зевай,Мелкий кот или большой —Убегай иль УМИРАЙ!

К тому же,– продолжила она, поймав один из изумленных глаз в зеркале,– есть ли у тебя полгода?

– Есть ли у меня полгода? – хрипло переспросил с пересохшей глоткой Чаг.

Те маленькие крылышки принадлежали летучим мышам, бившимся в пещерах его чутья. «Гиацинт», – хлопали они так, что он уже не мог скрыться от мерзкого звука.

– Что это еще значит – «есть ли у меня полгода»? – рявкнул он, выпрыгивая из постели в шелковом переливе мандариновой пижамы. А потом испуганно выжал мысль обратно. ГИАЦИНТ!

– И что значит – «золотая рыбка в подарок»? – охнул он. – Я тебя раскусил, девчонка. Ты против меня. И всегда была против!

Я самый уважаемый человек на планете. Я кладезь знаний о материнской планете. Гении пишут обо мне книги. Я важный. Влиятельный. Любимый. Я изменил культурную жизнь несметных подростков Зефира. Дарил им моду, раззадоривал, научил джиттербагу…

Она оказалась под его подбородком, нажав ему на нос загнутым пальцем. Проворковала:

– Я знаю. Ты тот еще котяра.

– А ты мне что даришь? – ярился он. – Золотую рыбку!

– Но ты же любишь золотых рыбок!

– Только чтобы любоваться!

– Для того я их и приперла. А что же еще с ними делать?

– Есть! – рявкнул Чаг. – Как однажды я съем тебя!

Она захихикала.

– Ты и правда кот, – сказала она. – Я поняла с первого взгляда. Ученые взяли хромосомы твоих мамы с папой и замешали в них кошачьи гены, да? Ты вышел из лаборатории, старичок. Вышел мяукая, шипя и царапаясь. А потом приняли закон, потому что больше не хотели видеть котолюдов.

Ты кот, старичок. Поэтому всегда и приземляешься на лапы!