Могила с моим именем

— Откуда он знает? — удивился я.

— Здесь все всё знают и видят — ответила она.

Я решил пока туда не ходить. Тем более что бесполезно, разочаровался. Столько раз ходил и ни разу не сработало. Может с Миланой о магии поговорить? С ней кстати отношения налаживались, очень ей понравилась рыба горячего копчения, у них такой технологии нет. Вялят, коптят над очагом, когда заготавливают на зиму, но вкус совсем другой. А тут приносит хлеба и репы, а сама нападает на копчёную рыбу, и ещё говорить успевает. Про соседей, про отца, про братьев и сестер, готовый блок новостей. Если раньше держалась настороженно, то сейчас раскрылась, и мало отличается от моих современниц. Разве что уважение к старшим больше.

Ещё узнал, что ей четырнадцать, просто мелкая, да и очень худая. И иногда поглядывала оценивающе. Что странно.

Ещё между делом сообщила, что я стал своим и мне можно в деревню заходить. Все же борода сработала.

И вот у меня появились трое помощников. Глина, кирпич, древесный уголь, все грубые работы на них. Кроме этого, принесли посуду, так что еда стала разнообразнее. Всё-таки соскучился по супу. На камне его не приготовить.

Костер догорал, угли светились красным. Ждан подбросил хворосту, огонь лизнул сухие ветки, затрещал.

— Тихо сегодня, — сказал Пахом. — Даже волки не воют.

— К добру ли? — спросил Ждан.

— К худу обычно, — ответил Пахом. — Когда тихо — значит, кто-то уже есть. Зверь чует, молчит.

Тихон сидел, смотрел в огонь, молчал. Как всегда.

Я грел руки, слушал. День был тяжёлый, с керамикой не задалось, много брака. Завтра нужно что-то менять в смеси, переделывать печь.

— А правда, — вдруг спросил Ждан, — что ты на холм тот лазишь? Где молнии бьют?

Я посмотрел на него. Он отвёл глаза.

— Лазю, — сказал я. — И что?

— Да так, — пожал он плечами. — Место там нехорошее. У нас туда не ходят.

— Слышал уже.

— Мало ли, — сказал Ждан. — Вдруг не слышал про Кузьму.

Пахом поднял голову. Тихон тоже — медленно, как зверь, который услышал опасность.

— Какого Кузьму? — спросил Пахом.

— Ну, моего дядьку, — сказал Ждан. — Который в прошлом годе пропал.

— Твой дядька в лесу пропал, — сказал Пахом. — На охоте.

— На охоте, — согласился Ждан. — Только он на тот холм ходил. Перед тем.

Повисла тишина. Даже огонь, казалось, стих.

— Откуда знаешь? — спросил я.

Ждан замялся. Поковырял палкой угли.

— Он мне говорил. Перед тем, как уйти. Сказал: пойду посмотрю, что там за место. Мол, говорят, там клады светятся после молний. Может, найду чего.

— И нашёл?

— Не знаю, — Ждан поднял глаза. — Он не вернулся. Искали его, три дня ходили. Ни следа. Будто земля съела.

— Дураков всегда земля ест, — сказал он жёстко. — Кто за кладами ходит, тот и пропадает.

— Я не за кладами, — сказал я.

— А ты зачем?

Я молчал. Не рассказывать же им про молнию, про купол, про то, что я вообще не отсюда.

— Интересно, — сказал я. — Просто интересно.

Пахом посмотрел на меня долго. Огонь плясал в его глазах.

— Ты, лыцарь, парень хороший, — сказал он. — Мы к тебе привыкли. Даже больше скажу — мы тебя за своего считаем. Но ты не лезь туда. Ладно?

— Почему?

— Потому что у нас тут и так людей мало. Ты нас кормишь, мы работаем. Если ты пропадёшь — мы обратно впроголодь.

Ждан закивал.

— Пахом правильно говорит. Ты нам нужен. А холм тот — пусть стоит.

Тихон молчал. Но смотрел на меня — и во взгляде было то же самое. Не страх. Просьба.

Я вздохнул.

— Ладно, — сказал я. — Обещаю: один туда больше не пойду.

— А с кем? — насторожился Ждан.

— Если пойду — вас возьму. Чтоб не пропадать поодиночке.

Ждан побледнел.

— А зачем нам туда?

— А затем, что, если там что-то есть, — сказал я, — лучше знать. А если нет — так хоть посмотрим.

Пахом усмехнулся.

— Хитрый ты. Мы тебя уговариваем не ходить, а ты нас с собой зовёшь.

— Вместе не страшно, — сказал я. — Или страшно?

Они переглянулись.

— Ладно, — сказал Пахом. — Если пойдёшь — скажешь. Подумаем.

Тихон кивнул. Один раз. Твёрдо.

— А про Кузьму, — сказал я Ждану. — Ты молодец, что рассказал.

Он пожал плечами.

— А чего молчать? Ты свой. И если что — я хочу знать, где он. Может, там и лежит до сих пор.

— Может, и лежит, — согласился я.

Мы сидели у костра, смотрели на огонь. За забором ухала сова. Где-то далеко, в степи, выли волки. А здесь, рядом, было тепло и спокойно.

Но я думал о холме. И о том, что, может быть, не один я туда ходил.

Тем временем копил новые кирпичи. Второй обжиг сделал по‑другому: угля больше, воздух распределён лучше. Глина увлекла меня. Пока тащил и прятал подсушенные кирпичи от дождя, печь стала похожа на мастерскую: с одной стороны — стопки кирпича, с другой — заготовки гончарных изделий. Сделал половник из глины, пару больших ложек для мешания. Деревянные ложки оказались неудобны: жир въедается, отмыть тяжело, да и древесина давала привкус. Керамика лишена этого недостатка. Скрутил один большой котёл, три средних и несколько мелких — десяток, может чуть больше. Всё это разместил в печи на обжиг. По поводу глазури, решил не мудрить и смешать высушенный щелок, белый песок и немного синей глины. Все горшки аккуратно раскрасил будущей эмалью. У себя я много читал про глазурь, эмаль, стекло, изготовление, нанесение, оружие и доспехи иногда заказывали парадные либо как украшение, создание антуража. Приходилось соответствовать. И здесь пригодилось.

— А это чего? — Ждан ткнул пальцем в крынку, ещё тёплую после обжига.

— Глазурь, — сказал я. — Как слюда.

— Так слюда же прозрачная, — удивился он. — А это зелёное.

— А вон там синее, а вон там почти белое, а вот ещё, жёлтое, и красное.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— И как так-то?

— Которая зелёная и синяя с медью, а жёлтая и красная с железом, наверное, так.

— Медь — это деньги? Ты деньги в горшки кладёшь?

Я вздохнул.

— Не деньги. Просто металлы. Примеси. Они цвет дают.

Ждан покрутил крынку, поцокал языком.

— А у нас так никто не умеет, — сказал он. — У нас горшки простые, серые. А у тебя — как у князя в тереме.

— У князя византийское стекло, — сказал я. — Дорогое. А это так, дешёвка.

— Дешёвка, — повторил он. — А бабы всё равно хотят.

Он помолчал, потом спросил:

— А научишь?

— Чему?

— Ну... этому. Слюду варить.

Я посмотрел на него. Ждан — болтун, каких свет не видел, но руки у него золотые. Если захочет — научится.

— Научу, — сказал я. — Только молчать надо будет. Про то, что видишь.

Он обиделся.

— Я всегда молчу, когда надо.

— Ты никогда не молчишь.

— Ну... когда очень надо — молчу.

Я усмехнулся.

— Ладно. Смотри. Сначала песок...

Через час он уже сыпал песок в тигель и бормотал под нос:

— Песок, зола, немного меди... Песок, зола, немного меди... А соль? Ты говорил, соль нужна?

— Нужна.

— А я забыл. Песок, зола, соль, медь... Песок, зола, соль, медь...

Он повторял как заклинание. Для него это и было заклинание. Набор слов, которые надо произнести в правильном порядке, чтобы получилось чудо.

Гончарный круг получился простым и примитивным. Поставил его у реки, чтобы крутить ногами. Только монотонная, ритмичная работа. Большой котёл вышел тяжёлым и почти ровным, но меня устраивал. Малые вещи — ложки, чашки, крынки, кружки — получались лучше. Сделал пару керамических ножей. Керамический нож не универсален, но для хлеба и мягкой еды годится. Половина печи заняли глиняная посуда, другая — кирпич. Смотрел, как изделия ведут себя в жаре: мелкая посуда почти вся сохранилась, а крупные формы трескались или проседали. Значит, крупные сосуды требуют другой техники сушки и обжига. Запомню этот урок.

Теперь можно было строить печь.

Русская печь — дело тонкое. Никакого цемента, только песок, глина, известь. Пришлось пробовать, переставлять, менять тягу.

Первый протоп дал дым, самодельная кирпичная труба выдержала. Сделал желоб, чтобы дождевая вода не размывала швы.

И тут сломался нож. Старый, перочинный, который служил мне бесчисленное число раз, и который я бесчисленное число раз точил. На деревянной заготовке хрустнул и отвалился от ручки. Да, ручка отдельно, лезвие отдельно, хорошо он послужил. Но выкидывать не буду. Лезвие поставил как наконечник, усовершенствовал копьё.

Керамический нож был, но на всё не годился. Хотел купить нож у деревенских, но тут сплошное огорчение. Нет ни лишних, ни на продажу, их вообще почти нет. Сказали, что если нужен нож, то нужно ехать в город. Проще сделать самому. Значит, нужно искать железо, делать меха. По поводу мехов решил поговорить в деревне, на бересте нарисовал схему, взял заячьи шкуры и отправился в путь. На входе охранники объяснили куда идти, но мог бы и сам определится, по запаху. На скамейке перед домом сидел старик, с седой бородой, но ещё крепкий на вид, к которому я и подошёл.

Старый кожевник, увидев мои шкуры и рисунок-схему начал водить пальцами и расспрашивать:

— А это что, а это как, а это зачем.

Одним словом профессионал. Потом притащили кусок кожи, и я на ней показал, что мне нужно, и как я хочу, чтобы это работало. Но что он знал четко, так это что он с меня хочет взять. Три зайца. Я в начале указал что кожу я принес свою, и работы не так и много, что сбило цену в начале до двух, а потом и до одного копченого зайца. Но и этим он был вполне доволен.

Но дело не только в этом — еще нужна была руда. Милана сказала, где здесь есть болото, а я знал, что иногда там находят болотную железную руду. Пошёл туда. Всего-то часа три пути.

Ходил долго. Нашёл металлические разводы на воде. Выколачивал ил жердиной. Нашёл несколько кусков — размером с кулак. Получилось слишком мало. Подумал, что нужно искать больше руды. Желательно небольшое месторождение.

Наступил день, когда я отправился дальше, за реку, в сторону степи. И увидел то, что не забуду. Ничто не предвещало проблемам, решил обследовать небольшой холм, до него оставалось километра три, но меня привлек шум.

На опушке сошлись две группы всадников. Одних было около тридцати, других — около пятидесяти. Смуглые лица, кожаные одежды, металлические бляхи. Кочевники.

Сзади малой группы на белой лошади в каком-то ярком одеянии сидела женщина. Всадники громко спорили, иногда слышался высокий женский голос. Спор перешёл в ссору, затем полетели стрелы. Потом сошлись в копейный сшибке, потом в ход пошли сабли. Из боя выбегали лошади без наездников, им не нравились крики, не нравился запах крови. Это ведь бой людей, а не лошадей.

Женщина стреляла метко — стрелы одна за другой поражали врагов. Но её защитники пали. Семеро противников осталось. Пятеро добивали раненых, двое подъехали к ней.

Один упёр копьё ей в грудь. Другой ударил древком по голове, не дал упасть, схватил её за волосы и положил поперек лошади, перед собой. Видеть такое было противно — даже здесь, где жестокость привычна, такое обращение с женщиной казалось за гранью. А ещё, глядя на нее меня что-то зацепило.

Я встал за деревом. Стрелы расположил одну как обычно, а вторая между средним пальцем и указательным, в результате интервала между выстрелами почти не было. У меня были бронебойные наконечники — не для людей, для дичи — кабанов и волков, но пригодились.

Первой пристрелочной стрелой попал в лошадь, та закричала, сделал поправку, второй стрелой сбил всадника. Ещё выстрел и второй всадник скрючился на лошади и через секунду упал. Кочевник, что захватил женщину быстро определил откуда летят стрелы и послал двоих своих людей ко мне. Двое поехали, ускоряясь и прикрываясь щитами.

Один получил стрелу в ногу, на секунду опустил щит и затем ещё одну в лицо. Второй отвлекся на крик своего товарища, вылез из-под щита, оглянулся и получил стрелу в горло. Почти доехал до меня, но метрах в семи все же упал.

Остальные трое кинулись в атаку.

Одного убил сразу, он был без щита, получил две стрелы в грудь и упал, не проехав и половину, второй две отбил щитом, а третья попала на всю длину в бедро, подскочил слишком близко ко мне и метнул копьё, я увернулся. Потом отбил выше копьем его щит и несколько раз ткнул его в корпус. Копьё с металлическим наконечником от сломанного ножа пробило кожаные доспехи как бумажные. Этот воин двигался как-то заторможенно, может шок от ранения, а может устал от предыдущего боя.

Потом отбил копьем копейный удар, последний из степняков проскочил мимо.

Он развернулся и что-то крича, ринулся опять в атаку. Этот был или самым сильным или самым свежим, выглядел как парень лет 20, в хорошей броне. Находился за строем своих бойцов во время боя, и сейчас ехал последним. Он приостановил лошадь, попытался ударить копьем, я отвёл копьё в сторону, и обратным ходом попытался достать его шею, но он увернулся, и удар пришелся на шею лошади. Хлынула кровь, лошадь захрипела, дернулась и упала, придавив и наездника, и женщину. Я подскочил, первые удары он отвел кинжалом, но потом пропустил один, второй, несколько быстрых уколов, и всё кончено. Вздохнул с облегчением, получилось. Не думал, что это будет так бодрить. С волками и кабанами тоже бодрит, но не так, а неделю назад даже охота на зайцев возбуждала. Присел, немного отдышался, и подумал, а ведь ввязался в эту драку, даже не думая о результате. Обычно очень аккуратный и осторожный, мог и просто побыть свидетелем, и спокойно и незаметно уйти. Кажется, этот мир действует на меня сильнее сам я думал. Но хватит рефлексировать, пора работать. Потом спину прострелило болью, длинная царапина поперек спины кровоточила и жгла от выступившего пота, все же достали, а я и не заметил в горячке боя. Как мог, перевязал.

Собрал тридцать две лошади. Примерно столько же лежало мёртвыми — их туши позже нужно будет забрать. Больше десятка разбежалось, какие-то получили мелкие раны, запах крови лошадям тоже не нравятся.

Подошёл к женщине. Когда-то красивая, яркая одежда что сейчас превратилась в грязные лохмотья. Но несмотря на это выглядит привлекательно. Лицо скорее европейское, смуглая кожа, на лице брызги крови и разводы грязи, потёки слез и тонкая струйка крови через лоб к носу, на теле кровь, грязь, синяки. Но жива. Ее я здесь не брошу. Кроме этого, начал собирать и увязывать оружие, снимать доспехи, потрошить сумки. Любопытно, что у этих семерых было шесть луков, но ни одной стрелы, иначе наш бой закончился бы скорее всего по-другому. Из ценного нашёл около 12 кг серебра и около полкилограмма золота, в монетах и украшениях.

До вечера я домой добрался. Лошади, как ни странно, бежали за теми, которых я вёл с поклажей. Пересчитал, дошли тридцать одна лошадь. Уже неплохо. Возле дома всё-таки запах дыма. Может быть, волки и не полезут. Кроме этого, лошади и сами могут отбиться в случае необходимости. Женщину оттащил в дом, осмотрел. Увидел, что ранок на ней больше. Пришлось раздевать, осмотреть и перевязать. Траву пережевал, сделал кашицей — для тех ран, которые были на теле, а там были две глубокие царапины и одна глубокая рана на плече. Видимо, ещё и по голове её хорошо приложили. Там пришлось срезать волосы. Аккуратно приложил такую же кашицу, положил на кусок старой кожи и укрыл куском кожи шерстью наружу. Замёрзнуть не сможет, а если вдруг обгадится — легко смыть. Буквально провалился в сон после такого насыщенного дня.

На утро женщина так и не проснулась. Или не очнулась — не знаю, как назвать ее состояние. Напоил водой, глотала нормально. Сходила под себя, пришлось слегка обмыть. Тело сложено пропорционально, скорее даже спортивно, небольшая грудь, несколько старых шрамов. Видимо не домашняя девочка. Но дела не ждут, началась работа, что запланировано вчера. Оседлал одну из лошадей и быстро направился в ту сторону, где были вчерашние события. Почему-то даже в голову не пришло взять кого-то из деревни.

Когда начал подъезжать увидел двух медведей, которые копались среди трупов.

Лук был с собой, и такое опасное соседство мне не понравилось. Первый медведь получил две стрелы, дернулся и упал. Второй что-то заподозрил, особенно после первой стрелы в бок. Сделал три прыжка, а потом зачем-то встал на задние лапы, где и получил стрелу в глаз. На этом конкуренты закончились. Вернее, перешли в разряд добычи.

И вот к лошади привязал две жерди и получились простые волокуши. Первый раз увёз три туши лошадей, потом повязал друг за другом пять лошадей и увез пятнадцать туш. Ещё один рейс, последний. К моим караванам пробивались ещё лошади, видимо, искали табун. Увидел охотника, что с удивлением рассматривал мой последний караван, сказал, чтобы тот рассказал в деревне, где был бой, через час увидел, как в ту сторону двигается около десятка мужчин — видимо, не верят, что там было сражение, или думают, что я не всё забрал.

Аккуратно снимали шкуры, обрабатывали травой, скатывали и закидывали в воду — так они не успеют испортиться и задубеть. Мясо резали небольшими кусками и там, где раньше была гончарная печь, где обжигал кирпичи, раскладывали и развешивали всё это. Перед самым дымоходом развесил мясо медведей слышал, что у них много паразитов. В конце затопил печь и обработал горячим дымом в течение трех часов, чтобы обеззаразить, потом снизил температуру — пусть коптится.

Всё железо спрятал в погреб, я его только начал копать, но яма уже хорошая, поэтому всё свалил туда и занялся шкурами. Щёлок уже был готов — золу не выкидывал, начал обрабатывать шкуры. Процесс медленный: щёлок подержать, убирать внутренний слой жира и мезги. Первоначальную обработку сделали, на следующий день отвез шкуры как лошадиные, так и две медвежьи, к кожевнику. Тот посмотрел, сказал, что шкуры почти испорчены, но он их спасёт. Хотя в глазах я заметил хитринку. Спросил, что за работу, тот сообщил что заберёт треть шкур, но я настоял, что медвежьи в это число не входят. Его домочадцы забегали по его поручениям, принести травы, воду и прочее. Он передал мне готовые мехи, объяснил, как их обслуживать. Я смазал их животным жиром и отвез домой, подвесив в сарае.

Старейшина пришёл сам. Я даже не успел к нему пойти — он уже стоял у ворот, опирался на клюку, щурился на лошадей, которых я загонял во двор. Глаза у него были такие, будто он каждую лошадь уже зарезал, разделал и продал.

— Богато нынче наловил, — сказал он вместо приветствия.

— Наловил, — согласился я. — Помощь нужна. Сами не управимся. И телеги.

Он не спешил. Обошёл лошадей, потрогал круп одной, заглянул в зубы другой, покачал головой: