Транслятив. К онтологии бесформенности

Метод главы единообразен. Для каждого мыслителя выделяется: аппарат, которым он располагал; вариация, которую он извлёк; момент забывания - точка, в которой аппарат перестал отслеживать зазор между собой и Потокостью; и форма универсализации - способ, которым вариация была объявлена всеобщей. Затем - указание на то, что осталось за пределами Застыва: какие вариации аппарат мог бы извлечь, но не извлёк, потому что остановился.

Порядок изложения хронологический: от Платона к Чорану. Каждый следующий Застыв не отменяет предыдущий. Каждый принимает себя за конец пути.

2.2. Платон: Застыв на эйдосе

Платон располагался в точке, где аппарат философии только начинал отделяться от аппарата мифа. Миф извлекал из Потокости вариации в форме повествований: боги, герои, космогонии. Платон не отбросил миф. Он перенастроил аппарат: вместо повествования - понятие, вместо последовательности событий - иерархия сущностей. Результатом стала вариация эйдоса - вечной, неизменной, умопостигаемой формы, которая существует отдельно от вещей и придаёт вещам их определённость.

Извлечение было точным. Платон верно зафиксировал: то, что мы воспринимаем как вещь, не исчерпывается её чувственной данностью. Воспринимаемый стол - частный случай. Стол вообще - нечто иное. Он не находится в пространстве и времени. Он не изнашивается. Он не зависит от того, видит ли его кто-то. Платон извлёк вариацию, которую до него не извлекал никто с такой отчётливостью: вещь есть не только то, что явлено, но и то, что делает явленное возможным.

Забывание произошло в момент, когда Платон принял эйдос не как вариацию, извлечённую аппаратом абстракции, а как реальность более высокого порядка, чем чувственная. Зазор между аппаратом и Потокостью исчез. Платон перестал спрашивать: «Что ещё может быть извлечено из того же источника?» Он спросил: «Как устроен мир эйдосов?» - и начал описывать его внутреннюю структуру, иерархию, отношение к чувственному миру. Аппарат, извлёкший эйдос, был забыт. Остался эйдос - и он стал последней реальностью.

Универсализация оформилась в учении о пещере. Чувственный мир есть тени на стене. Умопостигаемый мир эйдосов есть источник света. Философ есть тот, кто вышел из пещеры и увидел подлинное. Это была универсализация высшего порядка: не просто «эйдосы существуют», а «только эйдосы существуют по-настоящему». Чувственное было объявлено вторичным, производным, ущербным. Вся последующая традиция - за редкими исключениями - приняла этот Застыв как точку отсчёта.

Что осталось за пределами Застыва? Вариация, при которой не эйдос первичен, а переход между эйдосом и вещью. Платон зафиксировал два полюса - мир форм и мир теней - и остановился. Он не рассмотрел возможность, что само различение на форму и тень есть продукт аппарата, что Потокость не знает этого различения, что возможен аппарат, извлекающий не иерархию, а спектр - непрерывный переход от того, что мы называем «формой», к тому, что мы называем «вещью». Такой аппарат появится только через две тысячи лет - в феноменологии Гуссерля и в работах его последователей. Но и они совершат свой Застыв.

Платон не ошибся в эйдосе. Он ошибся в статусе эйдоса. Он принял вариацию за источник. Он назвал светом то, что было бликом на линзе его собственного аппарата. Застыв на эйдосе стал первым и самым влиятельным Застывом в истории западной мысли. Вся последующая философия будет либо разрабатывать этот Застыв, либо бороться с ним - но почти никто не спросит, из чего он был извлечён.

2.3. Декарт: Застыв на cogito

Декарт настраивал аппарат в условиях, которые он сам же и создал. Методическое сомнение было процедурой очистки: отбросить всё, что может быть подвергнуто сомнению, и посмотреть, что останется. Аппарат Декарта был аппаратом радикальной редукции. Он не извлекал новые вариации. Он последовательно отключал все настройки, которые могли быть отключены - чувства, память, логику, математику, существование внешнего мира. В пределе этой процедуры аппарат обнаружил, что продолжает работать. Сам акт сомнения требовал сомневающегося. Cogito ergo sum.

Извлечение было парадоксальным. Декарт извлёк не содержание мысли, а сам факт мышления - мышление как деятельность, которая не может быть отменена, даже если её содержание полностью ложно. Это была вариация предельной достоверности: не «что мыслится», а «что мыслится». Декарт нащупал границу аппарата - точку, в которой аппарат уже не может извлекать вариации из Потокости, но ещё может извлекать вариацию из самого себя. Cogito есть вариация, извлечённая аппаратом из собственной работы.

Забывание произошло немедленно. Декарт принял cogito не как вариацию самосхватывания аппарата, а как доказательство существования мыслящей субстанции -res cogitans. Из «я мыслю» он вывел «я есмь вещь мыслящая». Это был скачок: от операции к сущности, от процесса к субстрату. Аппарат, который мыслит, был объявлен душой - бессмертной, нематериальной, автономной. Зазор между аппаратом и его продуктом схлопнулся. Cogito перестало быть операцией и стало основанием онтологии.

Универсализация оформилась в дуализме. Есть две субстанции - мыслящая и протяжённая. Всё, что не есть мышление, есть материя. Всё, что не есть материя, есть мышление. Третьего не дано. Декарт универсализировал не только cogito, но и сам принцип дихотомии - разделения на субъект и объект, внутреннее и внешнее, мысль и вещь. Этот Застыв определил всю новоевропейскую философию. Даже те, кто боролся с Декартом, принимали его систему координат. Спорили о том, как связаны субстанции, а не о том, из чего извлечена сама идея субстанции.

Что осталось за пределами Застыва? Вариация, при которой мышление не есть ни субстанция, ни деятельность субъекта, а есть одна из операций Потокости, временно принявшей форму аппарата. Cogito может быть не доказательством существования, а функцией - операцией, которая продолжается без оператора. «Я» в предложении «я мыслю» может быть не указанием на сущность, а грамматическим требованием языка, который не позволяет глаголу стоять без подлежащего. Декарт не рассмотрел эту возможность - не потому что был недостаточно проницателен, а потому что его аппарат был настроен на извлечение субстанций, а не процессов. Он принял грамматическую необходимость за метафизическую истину. Зазор между «я» как местоимением и «я» как реальностью остался незамеченным. Понадобится три столетия, чтобы этот зазор стал видимым - и ещё больше, чтобы он был осмыслен не как дефект языка, а как указание на Потокость, которая не знает ни субъектов, ни объектов, ни грамматик.

Застыв на cogito стал вторым великим Застывом западной мысли. Платон остановился на эйдосе - форме вне аппарата. Декарт остановился на cogito - операции внутри аппарата, принятой за сущность. Два Застыва задали полюса: мир идей и мир субъекта. Между ними разместилась вся последующая философия - не зная, что оба полюса суть вариации, извлечённые разными настройками из одной Потокости.