Позволь мне раскаяться

lovedvays

Позволь мне раскаяться

Плейлист

Highasakite — Lover, Where Do You Live?

The Neighbourhood — A little death

The Blue Stones — One By One

Lord Huron — The Night We Met

Hurts — Wonderful Life

Reamonn — Supergirl

Billie Eilish — I love you

Gigi Perez — When She Smiles

Enigma — Silence Must Be Heard

Birdy — Wings

Часть 1

Тэйт

Я притворялся: всё пройдёт,Что время лечит — боль уйдёт.В спине моей всё глубже нож —Обман себя — святая ложь.

Пролог

Лиловая шёлковая простыня под моей ладонью отдавала холодом. Я сидел на краю кровати и медленно вёл по ней рукой, ощущая приятную прохладу. А когда та завершила свой путь у самого края, я вцепился в тёмное деревянное основание, с силой сжимая его. Мыслей в голове было очень много — так много, что своей назойливостью они доводили меня до боли. На мгновение я зажмурился, надеясь, что так избавлюсь от навязчивых мыслей, но это не помогло. Так что, открыв глаза, я просто уставился на узорчатый ковёр. Он, к слову, тоже был лиловым. Этот факт заставил меня улыбнуться и снова окинуть взглядом комнату. В ней я был не в первый раз, но сегодня она выглядела по-другому.

Деревянный старый шкаф, под стать маленькому столику в углу, напечатанные черно-белые фотографии неизвестных мне людей на стенах, зеркало в пол и огромная, занимавшая большую часть комнаты кровать — вот и всё, что было здесь, если не считать запаха лака и краски, витавшего в воздухе после недавнего ремонта. Дом стал выглядеть лучше и ухоженнее, несмотря на слишком яркие, розовато-тёплые тона, которые теперь в нем преобладали.

Пока я вспоминал о том, как выглядел он раньше, кровать тихо заскрипела.

— Доброе утро, — прозвучал сонный, мягкий девичий голос.

— Доброе утро, — автоматически ответил я.

Одеяло, отброшенное в ненадобности, скатилось на пол, и через секунду я почувствовал шевеление и лёгкое щекотание волнистых волос на своей обнаженной спине. Нежные женские руки обвили меня за плечи, притянув к себе ближе, а губы нежно коснулись щеки.

— Снова о чём-то задумался? — спросила она нежно, с заботой, продолжая дорожку поцелуев от лица к шее.

Я поднял голову, глядя на плотные розовые шторы, которые скрывали мир за окном и погружали комнату в полумрак. Здесь не хватало света, и было очень душно. И то ли от этого, то ли по какой-то иной причине, но мне стало тяжело дышать.

— О чём? — снова прозвучал голос с ноткой любопытства у самого уха.

Словно сбрасывая с плеч невидимый груз, я медленно и на пол-оборота повернул голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Уголки моих губ дрогнули, сложив почти неуловимую улыбку, адресованную ей, и произнёс то, в чём смог себя убедить:

— Ни о чём. Это не имеет значения.

Глава 1

Семнадцать месяцев назад

Все в мире меняется, улучшается, растет или умирает. Но обычные бытовые вещи остаются просто вещами: настольная лампа, листы с учебными записями в папках, карта звёздного неба, приклеенная к стене, коробки с таблетками, сутана, висящая на вешалке, книги, стеклянный подсвечник и многое другое.

Для кого-то эти ничем не примечательные вещи наполняются смыслом, становясь частью личной вселенной. Для меня же это просто ничего не значащие предметы, которые в любой момент можно заменить. Все, кроме одной, конечно же. Той единственной, которая помогала мне по сей день, имела огромное для меня значение и оказала важное влияние на меня. Она всегда находилась очень близко ко мне и в данный момент лежала на кровати под подушкой.

Тяжело дыша и едва удерживаясь на ногах, я тянулся рукой, желая достать из-под нее Библию, но резко распахнувшаяся дверь и громкий, сорвавшийся голос заставили меня замереть.

— Тэйт!

Я резко обернулся. Лицо матери в дверном проеме расплывалось в моих глазах, черты смешивались, становясь размытыми, но шокированное выражение читалось безошибочно. Ноги вдруг подкосились от бессилия, и я начал медленно сползать на пол, цепляясь за край стола у кровати.

— О Боже! Тэйт!

Она бросилась ко мне, не обращая внимания на хруст осколков подсвечника под подошвами домашних тапочек. Клочки разорванной бумаги взметнулись в воздух от её порывистых шагов, и уже через секунду она оказалась около меня.

Я был еще в сознании, когда её тёплые, шершавые руки осторожно обхватили мою голову и мягко уложили к себе на колени. Пока я пытался отдышаться, она осматривала разгромленную комнату огромными, полными ужаса и непонимания глазами. Я чувствовал себя ужасно, а она молчала, словно это не мне было тяжело говорить и дышать из-за болезни, а ей.

Но ее тоже можно было понять. За двадцать один год она никогда не видела меня таким. Обычно так бунтуют подростки в порыве гормонов, но даже в этот период своей жизни я был тихим и спокойным, а моя комната выглядела всегда одинаково и прозаично. У меня никогда не было ни причин, ни желания в ней что-то менять, и, возможно, всё оставалось бы в своём первоначальном виде до того, что случилось сегодня, но увы.

Всюду валялись клочки разорванной карты звёздного неба. Учебные папки были вывернуты, а бумаги разбросаны. Груды книг в порыве злости сметены со стола. На боку лежал стул, одна ножка которого треснула. Сутана, сдёрнутая с вешалки, была скомкана и брошена в угол. Коробки с таблетками рассыпались по полу, словно конфетти. И завершали картину тотального разрушения осколки настольной лампы и стеклянного подсвечника, разбросанные по всему полу. Я закрыл глаза, не в силах смотреть на хаос, который сам же и сотворил.

Сегодня нашлась причина для глобальных изменений и в моей комнате, и в моей жизни. И у этой причины было красивое, вызывающее дрожь в моём теле, имя.

Алекса.

Я предполагал, что всё так и закончится. И совру, если скажу, что не надеялся на иное. Надеялся. Очень. Особенно в тишине, шепотом читая молитву и прося Его привести её ко мне. А когда она пришла, на мгновение мне показалось, что её чувства сильнее страха, что она всё же осмелится остаться со мной.

Но как же я ошибался!

Она ушла, верная себе и своей слабости. Я ожидал такого исхода. Но ожидать — это одно, а лежать на полу в руках обеспокоенной матери с дырой в груди — совсем другое. Моё глупое сердце надеялось, что моя вера сможет всё преодолеть.

Каким же глупым и наивным оно было!

Дрожащие пальцы коснулись моего лба, отодвинув слипшиеся от пота волосы.

— Ты весь горишь, — с тревогой прошептала мама.

В данный момент я был бы не против сгореть весь разом, потому что внутренний огонь сжигал меня медленно и мучительно, давая понять, что он будет жечь ещё очень и очень долго.

Я не хочу это проживать, не хочу это чувствовать. Лучше бы она вырвала моё сердце и забрала с собой, как трофей, чем разбила его. Она жестока. Она эгоистична. Но я даже злиться на неё не могу, и это просто сводит меня с ума.

— Всё пройдёт, — ласковый голос витал надо мной, пытаясь залечить раны. — Боль со временем утихнет, и всё забудется, — шептала она, будто не утешая, а надеясь, что так оно и будет.

Моя мать была мудрой женщиной, видевшей то, чего я сам порой не замечал. Уверен, она догадывалась о моих чувствах ещё в школьные годы, когда я проживал чужое горе так же остро, как своё. Возможно, уже тогда она всё знала, ведь несколько раз осторожно пыталась со мной об этом поговорить. Но с самого детства я был скуп на эмоции, и, видимо, именно поэтому она не противостояла моим чувствам, а наоборот, наблюдала, как они росли во мне и расцветали. Вот только была ли она готова к тому, что ей придётся видеть своего сына в таком состоянии?

Мы просидели так очень долго. Или, может, мне так просто показалось в полусне. Её тихий, убаюкивающий шёпот сливался с биением моего сердца в один укачивающий звук, унося всё дальше от края, где ещё тлела ярость. Я уже почти отключился, когда снова почувствовал материнское прикосновение.

Её большой палец, шершавый и безмерно нежный, коснулся моей щеки и мягко провёл от виска к подбородку, собирая влагу с кожи.

Мою боль и мою слабость.

Больше сил держаться не было. Я сдался, отпустил всё, позволив темноте накрыть себя с головой, и та приняла меня в объятия с осторожной нежностью, забрав всё плохое и оставляя лишь покой. А когда отпустила — подарила свой жестокий и обманчивый дар.

Когда я проснулся, за окном было темно, а в комнате мерцал слабый свет свечи на столе. Я лежал в своей кровати, и меня бил озноб, хотя мокрая подушка свидетельствовала об обратном. В лихорадочном бреду я едва разлепил веки. Свет расплывался. Сколько же я спал?

За дверью послышались твёрдые, неторопливые шаги, которые дали мне понять, что это был отец. Я снова закрыл глаза, притворившись, что сплю, а тот бесшумно зашёл и остановился у кровати. Даже не смотря на него, я чувствовал пристальный взгляд на себе. Уверен, помимо тревоги, в нём читался ещё и укор. Такое поведение отец не поощрял. И будь я для него сейчас в сознании, он обязательно прочитал бы мне лекцию о том, что Бог не приемлет зла, что ярость, застилающая мои глаза, — это дверь, которую открывает дьявол. Что гнев не делает сильнее, а лишь отдаляет от света. Поэтому, избегая его наставлений, которые сейчас мне хотелось слушать меньше всего, было проще сделать вид, что я сплю. Но даже это не помешало отцу шёпотом коротко помолиться, попросить для меня выздоровления. После этого он ещё немного постоял в моей комнате, а после вышел.

Как только дверь окончательно за ним закрылась, я снова вернулся в суровую реальность, пытаясь понять, сколько сейчас времени и какой сегодня вообще день. Приложив силы, я дотянулся до телефона, лежащего на столе, и дрожащими пальцами разблокировал экран, пытаясь сопоставить дату. Но это почему-то никак не получалось. Я не мог вспомнить, в какой день я вернулся домой из больницы. Всё было в каком-то бреду. А ещё мне снился странный и неприятный сон. Но не успев прокрутить его в своей памяти, восстановив полностью картину, глаза снова закрылись, и я оказался в полной темноте.

Когда я проснулся в следующий раз, в комнате уже было светло, даже слишком. Я лежал в постели, накрытый одеялом и пледом, и чувствовал себя немного лучше. В глазах больше ничего не расплывалось, и я мог сфокусировать свой взгляд на комнате и отметить, что пол был чистым, книги и папки с бумагами ровными стопками лежали на столе, у которого стоял стул из родительской комнаты. Медленно я перевёл взгляд на шкаф. Вешалка с сутаной висела на ручке, как ни в чём не бывало, а значит, весь тот ужас был действительно сном при температуре сорок. Алекса не приходила ко мне, не прощалась со мной, не разбивала мне сердце и не покидала наш маленький городок. Всё это мне приснилось.

По телу начало разливаться тёплой волной облегчение, и я даже почти уже улыбнулся, пока не увидел яркий прямоугольник обоев, резко выделяющийся на остальном фоне. Обычно там висела карта звёздного неба, но сейчас её не было. Я аккуратно приподнялся на локтях. На письменном столе, где всегда находилась лампа, теперь стояли две толстые восковые свечи, наполовину оплывшие и без подсвечника.

Я вдруг занервничал, ощущая, как паника постепенно накрывает меня, и в этот самый момент скрипнула дверь.

— Доброе утро, сынок.

В комнату, неся перед собой небольшой деревянный поднос, вошла мама. Её лицо было бледным, с мешками под глазами, но улыбка оставалась спокойной и привычно-заботливой. Она направилась прямо к столу и аккуратно поставила на него поднос с тарелкой, от которой исходил густой, горячий пар, пахнущий курицей и овощами. Затем она села на край моей кровати и положила руку поверх моей.

— Как ты себя чувствуешь?

«Как я себя чувствую?»

Потерянным и озадаченным, а из-за болезни ещё и заторможенным. Я сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло.

— Сколько дней я так лежу?

Она погладила мою руку большим пальцем, а её взгляд неторопливо переместился к окну, будто сверяясь с невидимым календарём.

— Сегодня пятый день, Тэйт.

Пять дней. Я пролежал в кровати в беспамятстве пять дней. Я выпал из жизни, потерялся в реальности и сне, которые смешались воедино, и не мог разобраться, где правда, а где выдумка.

— Надо поесть, — всполошившись, мама начала подниматься с кровати, но я удержал её за руку и посмотрел на неё обеспокоенным взглядом.

— Алекса? — выдавил я единственное, что меня волновало, охрипшим голосом.

Тишина, что воцарилась после моего вопроса, была красноречивее любых слов. Я смотрел на маму, но видел лишь сменяющиеся быстро кадры того дня: вот её пальцы выскальзывают из моих, вот дверь закрывается за ней, и вот мой мир раскалывается на "до" и "после". Потом оцепенение сменилось новой горячей волной, но это был уже не жар болезни. Это был жгучий, всепоглощающий стыд. Я, который всё всегда держал внутри, который был тихим и спокойным, который следовал наветам отца, разнёс свою комнату после того, как Алекса ушла.

— Значит, мне не приснилось, и я действительно — я не смог договорить. Мой взгляд метнулся к чистому полу, где валялись осколки, и выцветшему куску обоев на стене.

— Тэйт, сынок, ты был в бреду, ты не владел собой — начала мама, успокаивая, гладя меня по руке. Она, как обычно, пыталась утешить меня, говорила, что всё нормально, но в этот раз я ей не верил. Всё не было нормально.

— Пожалуйста, — прохрипел я больным голосом и, отстранившись, выдернул руку из-под её ладони. — Оставь меня одного.

Я не мог смотреть на неё, не мог слушать о том, что всё наладится. Сжимая простыню в руке, я пытался удержаться хоть за какую-то опору в этом рушащемся мире. Мне было невыносимо стыдно, что она видит меня таким — раздавленным и беспомощным.

Она замерла. Я чувствовал, как её взгляд, полный мучительной жалости, впивается в мой профиль. Мама хотела что-то сказать, коснуться меня, но, услышав твёрдую непреклонность в моём тоне, остановилась. Она поняла, что сейчас это бесполезно, поэтому вскоре тихо и беззвучно поднялась.

— Я оставлю бульон на столе, — глухо произнесла она уже из-за двери. — Таблетки там же.

И только оставшись наедине с самим собой, я позволил себе быть слабым.

Из моего горла, сквозь невольный кашель, вырвался хриплый звук — что-то между всхлипом и спазмом. Я тут же прикрыл лицо ладонями, пытаясь удержать ту влагу, что уже спешила вниз по щекам к подушке. Я дышал ртом, прерывисто, и каждый выдох срывался на том самом хриплом звуке — будто моё тело, измученное болезнью, наконец могло освободиться от той агонии, которую я так тщательно держал внутри.

Но это не самое страшное. Я знал, что вылечусь, и это пройдёт. Но смогу ли забыть тот звук и выражение лица, когда Алекса стояла на льду? Меня это так удивило. Она не боялась, не кричала и не просила о помощи. Она с таким смирением приняла неизбежность, словно делала это не раз, и от этого становилось жутко. А звук трескающегося льда до сих пор отдавался в висках, провоцируя головную боль. Такая беспечная, не боялась смерти, но боялась остаться со мной. И как я должен при этом себя чувствовать?

Следующие дни проходили одинаково. Утром мама приносила суп, а вечером уносила его нетронутым и холодным, принося что-то другое. На следующий день все повторялось. По вечерам заходил отец, но я каждый раз притворялся спящим, намеренно отгораживаясь и отдаляясь от него.

В тишине я много думал. О ней. О Нём. О своей жизни. Я больше не обращался к Богу, не открывал Библию. Со мной осталась только тишина, которой было слишком много, и которая всё обостряла. Особенно остро она обостряла чувство абсурда.

Все молитвы, всё прощение, моя жертва — всё было вложено в «нас». А «нас» никогда и не было. Так в чём тогда был смысл? Это было чувство глубочайшего предательства — не её, а самой логики мироздания, в которое я свято верил. Я не хотел говорить с отцом, потому что изо всех сил старался не злиться на Него. Я делал всё, как должно, как предписано. Но в итоге я не счастлив.

А вот вечер сегодняшнего дня кардинально отличался от привычного мне режима. Из-за того, что температура больше не жарила меня, я не хотел спать, а жаль. Теперь я не мог уйти в беспамятство, я всё думал: как она? Где она? Что сейчас делает? Как себя чувствует? У меня не было её номера, и хорошо, ведь если бы был, то я наверняка уже позвонил бы или отправил сообщение. И не одно. Но соблазн всё равно был велик. Я хотел её услышать, хотел её увидеть, и сейчас меня, несмотря на то, что произошло, тянуло к ней сильнее, чем когда она спала в нашем доме на первом этаже.

Час ночи, второй, третий — я, как заведённый, ходил по комнате, прокручивая каждый её взгляд, каждое прикосновение и каждую реплику. В голове, как заезженная пластинка, играла та самая песня, под которую мы танцевали. Я был самоубийцей, сознательно причиняющим себе боль, но не мог остановиться.

Человеческий организм — интересная штука. Я не ел несколько дней, но не чувствовал голода, зато явственно ощущал её запах. Словно он всё ещё витал во всём доме, словно впитался в каждую его стену. Или, может

Прежде чем мозг успел до конца сформулировать предположение, я уже покидал свою комнату, стараясь не шуметь, ступая по старому деревянному полу. Со скрипучей лестницей было сложнее, но я справился. Заворожённый, я шёл на запах к маленькой комнатке на первом этаже рядом с лестницей.

Остановившись у двери, сердце, как тогда, когда она спала за этой дверью, забилось чаще. Меня снова бросило в пот, ноги задрожали от слабости. Больной и ослабленный организм всё ещё напоминал о своём состоянии, но я всё же сделал робкий, полный безумной надежды шаг. На что я рассчитывал? Понятия не имею. Ведь знал, что её там нет. И всё же какое разочарование я испытал, когда, опершись о дверной косяк, увидел голую кровать и пустой стол. Картина полного опустошения, такого же, как в моей душе, но всё же я оказался прав. Здесь до сих пор пахло её духами.

Прикрывая за собой дверь, я вошёл внутрь и подошёл к шкафу. Пусто. Ни одной её случайно забытой или специально оставленной вещи. Взгляд скользнул по столу, навевая воспоминания, как она сидела здесь за ноутбуком, увлечённо что-то переводя, что даже не заметила, как я вошёл с кружкой кофе. Как же она была красива тогда, в простой чёрной толстовке, с небрежным пучком, со своей ангельской и такой недосягаемой красотой.

Образ, такой чёткий и явственный, стоял перед глазами, и я не хотел его отпускать, поэтому, коснувшись рукой изголовья кровати, медленно опустился на голый матрас. Никогда ещё я не хотел так отчаянно остаться в этой комнатке, что служила нам подсобкой. Её запах заменил собой здешний воздух. В нём было не только сочетание персика и пиона. В этом воздухе была заключена моя потерянная, невозможная отрада. Он был доказательством того, что она была здесь. По-настоящему.

Уложившись на этой небольшой кровати, я вместо подушки подложил под голову руки и уставился в потолок. В темноте тот был невидим, и это позволяло её образу, тому самому, яркому и неумолимому, занять всё пространство передо мной. Я не боролся с ним. Наоборот, я впустил его, позволил каждому воспоминанию, каждому мигу развернуться передо мной в подробностях.

Я и не заметил, как мысли, образы и её запах увлекали меня всё дальше и дальше, даря облегчение. Я без сожаления променял свою тёплую, мягкую кровать на этот жёсткий матрас в заброшенной комнатке. Потому что здесь, даже во сне, мне казалось, она была чуть ближе. И это была единственная сделка, на которую моё разбитое сердце всё ещё соглашалось.