Параллельные

Второе: «Макс».

Третье: «Ты вообще живой?»

Максим смотрел на экран.

Потом открыл сообщение от Кати — наконец, впервые за две недели. Коротко.

«Документы готовы. Когда подпишешь — напиши нотариусу. Всё хорошо, Макс. Правда».

Всё хорошо. Она умела говорить это так, что было понятно: она имеет в виду именно это, никакого подтекста. Катя вообще умела говорить прямо — это было одним из качеств, которые он в ней любил. И одной из причин, по которым ничего не вышло: он не умел в ответ.

Он убрал телефон.

Солнце почти ушло. Лиссабон внизу зажигал огни — медленно, один за другим, как будто город вспоминал сам себя после дня забывания.

— Красиво, — сказал сосед с вином, ни к кому конкретно.

— Да, — согласился Максим.

— Вы здесь давно?

— Три месяца.

— А кажется, что только приехали.

Максим посмотрел на него.

— Почему?

— Смотрите так, — мужчина кивнул вниз, на город, — как будто ещё не решили, остаться или нет.

Максим ничего не ответил.

Огни внизу множились. Где-то в городе — далеко, едва слышно — звучало фаду. Женский голос, усталый и красивый. Максим не понимал слов, только интонацию: так поют о том, что было и чего уже не вернуть, и о том, что, может, и не было — но всё равно болит.

Он поднял камеру.

Навёл на город.

Нажал.

Один кадр. Первый за несколько недель. Он посмотрел на экран — размыто, не в фокусе, горизонт завален. Обычно он бы удалил.

Не удалил.

Убрал камеру. Остался стоять.

Внизу жил город, который умеет ждать — так сказал Игорь, и Максим не был уверен, верит ли он в это, но что-то в этой мысли было, что-то, за что хотелось зацепиться.

Он подумал о Грише и о National Geographic.

О Кате и о документах у нотариуса.

О старике с геранью, которого не снял утром.

О том, что написал в блокноте когда-то: вещи, которые помню лучше всего — это вещи, которых не сделал.

Фаду внизу всё звучало. Голос держался на одной долгой ноте — не отпускал, не давал закончиться, тянул звук туда, где слова уже не нужны.

Максим слушал.

И думал о том, о чём старался не думать.

О том вечере — сколько лет уже, семнадцать? восемнадцать? — когда он стоял в трёх метрах и держал в руке телефон, и знал её номер наизусть — она продиктовала его месяц назад, просто так, на случай, — и набрал первые три цифры.

И убрал телефон.

И ушёл.

И она ушла.

И это продолжалось, в разных городах, в разных обстоятельствах, с разными людьми между — продолжалось это странное, невозможное, немое почти, которое он не умел ни назвать, ни закончить.

Максим смотрел на Лиссабон.

Город смотрел обратно — спокойно, без осуждения, как смотрят на кого-то, кто пришёл наконец туда, куда давно должен был прийти. Просто чуть опоздал.

— Ещё вина? — сосед протянул бутылку.

— Нет, — сказал Максим. — Спасибо.

Он постоял ещё немного.

Потом развернулся и пошёл вниз по улице — в сторону Байру-Алту, в сторону своей комнаты с потолком с трещиной, в сторону трёх непрочитанных сообщений Гриши.

На Руа-да-Прата он почти свернул в кафе — то самое, «А Жанела», — снова захотелось кофе, вечернего, горького. Замедлил шаг.

Прошёл мимо.

Внутри у окна горел свет.

Он этого не видел — не обернулся.

Ночью он лежал и смотрел в потолок.

Трещина шла от угла к центру — он мог бы нарисовать её с закрытыми глазами.

Телефон лежал рядом. Он открыл контакты и прокрутил вниз — не к Грише, не к Кате.

К имени, которое не удалял никогда. Которому не писал никогда. Которое просто было — лежало в телефоне как что-то, от чего рука не поднимается избавиться.

Он смотрел на экран.

Город за окном дышал — тихо, солёно, устало.

Максим убрал телефон.

Закрыл глаза.

Подумал: завтра.

Хотя знал, что это неправда.

Глава3. Аня. 2005

Она надела то синее платье.

Мама говорила: не надевай синее, ты в нём бледная. Подруга Ира говорила: надевай синее, у тебя в нём глаза. Аня выбрала Иру — не потому что Ира была права, а потому что в семнадцать лет выбираешь ту правду, которая ближе к тому, чего хочешь.

А хотела она, чтобы он заметил.

Это было, в общем-то, всё. Никаких сложных планов, никаких сценариев. Просто — чтобы посмотрел. Чтобы подошёл. Чтобы что-то произошло, пусть маленькое, пусть даже просто «привет, ты тоже здесь», — лишь бы это лето, этот год, этот последний школьный вечер не закончились так, как заканчивалось всё между ними: красиво и ни о чём.

Максим Барков сидел у неё под кожей уже восемь месяцев.

Аня понимала, что это звучит странно. Но именно так это и было — не в голове, не в сердце, а глубже, в каком-то месте, где слова заканчиваются и начинается что-то другое, чему она не знала названия. Он появился в их классе в феврале — перевёлся из другой школы, пришёл тихо, сел у окна, смотрел так, будто видел что-то, чего остальные не замечали. Не высокомерно — просто иначе.

Ира сказала: симпатичный, но странный.

Аня сказала: да, симпатичный.

И промолчала про остальное.

Актовый зал был украшен шарами — красными и золотыми, школьные цвета. Играла музыка, которую выбрал кто-то из десятого «Б» и которую никто особенно не слушал. Пахло духами, и чем-то сладким из буфета, и немного — краской, потому что стены покрасили специально к выпускному и краска ещё не до конца высохла.

Аня стояла с Ирой у дальней стены и делала вид, что ей хорошо и весело.

— Ты его ищешь, — сказала Ира. Не вопрос.

— Я просто смотрю.

— На него.

— На всех.

— Аня.

— Ир.

Они посмотрели друг на друга. Ира была её лучшей подругой с третьего класса, знала её так хорошо, что иногда это было некомфортно — как когда кто-то знает твой пароль не потому что ты сказала, а потому что просто угадал с первого раза.

— Скажи ему, — сказала Ира.

— Что скажу?

— Что он тебе нравится. Что ты хочешь, чтобы он написал. Что угодно, Ань, просто скажи что-нибудь, потому что потом всё разъедутся и будет уже некогда.

Аня посмотрела в зал.

Он был там — у противоположной стены, с Денисом Кравцовым, своим единственным другом в классе, таким же тихим. Максим был в тёмной рубашке, немного мятой, и смотрел куда-то в сторону — не на неё, не на танцующих, просто — в сторону, туда, где было окно и где за окном был вечер.

Аня смотрела на него и думала: вот если бы можно было просто взять и подойти. Просто сказать: привет, я рада, что ты был в нашем классе. Не больше. Этого бы хватило.

— Не могу, — сказала она.

— Почему?

— Потому что если скажу и ничего не получится — это будет конец.

— А если не скажешь — тоже конец. Просто другой.

Аня знала, что Ира права. Ира почти всегда была права в таких вещах — у неё был какой-то особый талант видеть, когда человек стоит перед выбором между двумя видами потери. Это был полезный талант. И совершенно бесполезный одновременно — потому что знать, что оба пути ведут к потере, не делает выбор легче.

— Я подойду, — сказала Аня. — Потом.

— «Потом» — это твоё любимое слово, — сказала Ира.

— Я знаю.

Потом растянулось на два часа.

Были танцы, и речи директора, которые никто не слушал, и фотографии — общие, по классам, по парам, — и буфет с лимонадом и пирожками, которые были сухими, но все ели, потому что это традиция. Аня танцевала с Ирой, потом с Серёжей Коротковым, который давно и безнадёжно был в неё влюблён и которому она давно и аккуратно давала это понять, и каждый раз чувствовала себя виноватой — перед ним за то, что не может ответить, и перед собой за то, что думает в этот момент не о нём.