Переезд

— Банкет. Как замечательно! А когда? — спросила я, подтянув колени к груди.

— Через месяц, — ответила она, перестав кружиться и опустившись на диван рядом со мной. Её щёки раскраснелись, волосы растрепались, но она была прекрасна.

Я кивнула, представляя себе большой зал, людей в вечерних платьях, бокалы с шампанским. И себя в центре всего этого — или, может, чуть в стороне, с чашкой сока, потому что шампанское ещё рановато.

— Не хочешь погулять по ночному Парижу? — спросила я, глядя на звёзды за окном. Мы ещё ни разу не гуляли здесь вдвоём без цели, просто так.

Мама улыбнулась, подошла и поцеловала меня в лоб. Её губы были тёплыми и мягкими.

— Не могу, милая. Я должна уехать смотреть помещение для предбанкетной фотосессии. Может, пойдёшь со мной? — спросила она, уже потянувшись к своей сумке.

Я покачала головой. Усталость после уборки давала о себе знать, да и не хотелось тащиться по делам, когда можно просто побыть одной.

— Нет, спасибо. Я лучше сериал посмотрю, — сказала я, зарываясь в диванные подушки.

Она кивнула, не настаивая, и начала собираться. Переоделась в чёрное платье-футляр, поправила макияж, надела те самые каблуки, которые так элегантно стучали по паркету. На прощание она послала мне воздушный поцелуй и закрыла за собой дверь. Я услышала, как щёлкнул замок, а потом шаги затихли в коридоре.

Я осталась одна.

Включила телевизор, нашла свой любимый сериал. Банальная романтика. Там всегда всё просто: он и она, случайная встреча, недопонимание, а потом счастливый финал под дождём. Я смотрела, но мысли были далеко. О школе через четыре месяца, о будущих друзьях, о том странном звонке от неизвестного номера.

За окном начало темнеть сильнее. Небо затянуло тучами. Я не заметила, как облака сгустились, и вдруг первые капли ударили по стеклу. Дождь пошёл неожиданно быстро — сначала робко, а потом всё сильнее и сильнее. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась, стала более драматичной, почти кинематографичной.

Я выключила верхний свет, оставив только торшер в углу. Тени танцевали на стенах. Дождь барабанил по окну, создавая свою собственную мелодию — то тихую и нежную, то громкую, как аплодисменты. Я вытянулась на диване, укрывшись пледом, и продолжила смотреть сериал. Глаза постепенно закрывались. Экран телевизора расплывался, диалоги сливались в однородный шум. Я почти спала.

И тут — скрип.

Я резко открыла глаза. Скрип двери. Входной двери.

Мама пришла? Уже?

Я села на диване, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее. Мама ушла час назад — она не могла вернуться так рано. Она говорила, что будет минимум три часа. Может, забыла что-то? Но тогда она бы позвонила или крикнула с порога.

Я напряглась. Каждая клеточка тела замерла.

Я встала с дивана, стараясь ступать бесшумно. Ноги казались ватными. В гостиной было темно, только свет торшера выхватывал кусок ковра. Дверь в прихожую была приоткрыта. Я не помнила, оставляла ли я её такой. Возможно, сквозняк? Но в квартире не было сквозняков.

Сердце упало в пятки. Я сделала шаг назад, потом второй. Мне нужно было бежать в свою комнату, запереться, позвонить маме, в полицию — что угодно. Я развернулась, чтобы рвануть в спальню, но не успела.

Меня схватили сзади. Сильные руки прижали к себе так резко и сильно, что дыхание перехватило. Я дёргалась, кричала, царапалась, но всё было бесполезно. Парень был невероятно сильным — гораздо сильнее меня. Я чувствовала его горячее дыхание у своего виска, запах кожи и какого-то резкого одеколона.

— Тише, тише, — прошептал он. Голос был низким, спокойным, даже насмешливым. — Не шуми.

Я не переставала вырываться, но он легко удерживал меня одной рукой, а второй — я почувствовала укол в шею. Как укус комара, только острее и холоднее. В моё тело что-то вкололи.

Сначала я ничего не поняла. А потом мир поплыл. Не так, как в фильмах, когда герои моментально отключаются. Нет. Моё тело стало тяжёлым, как будто его налили свинцом. Руки безвольно повисли, ноги подкосились. Я не могла пошевелить даже пальцем. Язык одеревенел. Но сознание оставалось. Я всё видела, всё слышала, всё чувствовала — но не могла ответить.

Меня перестали душить. Руки, которые держали меня, разжались, и меня развернули лицом к нему. Человек был в чёрной маске — обычной, такой, что продаётся в любом сувенирном магазине. Он был высоким, спортивным. Не взрослый дядя. Молодой. Двадцать, может, двадцать один год. Либо мне вкололи то, что заставляло видеть в мужике парня, либо это действительно был парень. Его глаза — тёмные, почти чёрные — смотрели на меня безжалостно и в то же время с каким-то жутким любопытством.

Он взял меня на руки, будто я ничего не весила. Я пыталась кричать, но из горла не вылетело ни звука. Моя голова безвольно моталась из стороны в сторону. Он нёс меня в спальню. Я видела мелькающий потолок, лампу, дверной косяк. Потом меня бросили на кровать. Пружины жалобно скрипнули.

С меня начали стягивать одежду. Сначала футболку — резко, через голову, не заботясь о том, что застёжка цепляется за волосы. Потом шорты. Я лежала совершенно неподвижная, как кукла, и только глазами, полными ужаса, пыталась что-то сказать: «Отпустите! Хватит! Пожалуйста!» Но он не смотрел на моё лицо. Он смотрел на моё тело.

С меня стянули всё. Абсолютно всё. Я была полностью голой. Комнатная прохлада обожгла кожу, и по телу побежали мурашки, но я не могла даже поёжиться. Мне распустили волосы, разбросав их по подушке, а потом вложили меня в какую-то позу — я поняла, что это эстетично, что меня сейчас сфоткают. И точно. Я услышала звук затвора телефона. Щёлк. Щёлк.

Меня фотографировали. Спереди. Сзади. С раздвинутыми ногами. Из глаз потекли слёзы. Я не могла их вытереть, не могла закрыться, не могла даже отвернуться. Я просто лежала и плакала молча, пока этот парень в маске, тяжело дыша, менял ракурсы. Он был спокоен, сосредоточен, как будто делал обычную работу.

После того как он сделал несколько снимков, он грубо вытер моё лицо — то ли рукой, то ли простынёй — и принялся одевать меня обратно. Футболку натянул кое-как, шорты застегнул. Без нежности. Без жалости. Потом взял меня за волосы, дёрнул так, что шея хрустнула, и поднёс моё ухо к своим губам. Я чувствовала его дыхание — влажное и тёплое.

— Расскажешь маме — окажется на твоём месте, — прошептал он.

Я замерла. Сердце, которое и так колотилось где-то в горле, пропустило удар. Он не шутил. Я знала это по голосу. По той лёгкости, с которой он всё это делал.

Напоследок он поцеловал меня в шею — прикосновение губ к коже, которое должно было быть нежным, но оказалось мерзким, как прикосновение змеи. Потом он встал, поправил свою одежду, маску, и вышел. Я услышала, как хлопнула входная дверь, щёлкнул замок.

И осталась только тишина. И дождь за окном. И мои слёзы, которые всё текли и текли, потому что я не могла их остановить. И мёртвая, ледяная тяжесть в теле, которая не проходила. Я лежала на кровати, глядя в потолок, и ждала, когда пройдёт действие укола, чтобы наконец закричать.

Но боялась, что когда смогу кричать — уже будет поздно.