Тени Гнилых Топей. Клятва чёрного хана

Грохот ударил по ушам, как гром среди ясного неба. Огненная вспышка, облачко вонючего дыма — и ветка старой берёзы, что росла на краю Корта, разлетелась в щепки. Птицы, до того прятавшиеся, с диким криком взмыли в небо. Несколько сыбыр упали на колени, закрывая головы руками. Кто-то из женщин в землянке истошно закричал.

Алхаз поморщился, словно от слишком громкого звука, и помахал рукой перед лицом, разгоняя дым.

— Вот видите, — сказал он тем же скучающим тоном. — Это было предупреждение. Следующий заряд полетит в кого-нибудь из вас. Мне всё равно в кого. Вы тут все на одно лицо.

Он спешился, аккуратно, чтобы не запачкать сапоги в грязи, перешагнул через лужу и подошёл ближе. Сыбыры расступились перед ним, как болотная жижа расступается перед брошенным камнем.

— Значит так, — Алхаз оглядел собравшихся, и усмешка снова тронула его губы. — Дань. Мехами, мясом, шкурами. Всё как обычно. Но сегодня вы заплатите вдвойне.

— За что? — вырвалось у Угрюма. Голос его дрожал, но он стоял прямо, глядя сборщику в глаза.

— За дерзость, — отрезал Алхаз. — За прошлый раз. За то, что моих людей грязью забросали. Думали, мы не вернёмся? Думали, Великая Тартария забудет ваше крысиное гнездо? Нет. Мы помним всё. Мы считаем каждую шкурку и каждое оскорбление. А вы сейчас в долгу.

Он сделал паузу, наслаждаясь их унижением. А затем, словно что-то вспомнив, хлопнул себя по лбу и рассмеялся — негромко, но очень обидно.

— Ах да! — он театрально развёл руками. — Вы же тут сидите в своём болоте и ничего не знаете! Эх, сыбыры, сыбыры... Мы тут Монголию завоевали! Каракорум восстанавливаем! Тот самый Каракорум, великую столицу, откуда когда-то ваши далёкие предки, может, и вышли. Наш царь, Великий Уриэль Септим, торгует с Китаем! С Московией! С Османской империей! Корабли по Иртышу ходят, караваны в Бухару идут! В Тобольске — храмы каменные, базары, каких вы и во сне не видели. А вы... — он обвёл рукой их жалкие землянки, покосившийся частокол, идола с кровавыми губами, и лицо его исказила гримаса брезгливости. — А вы живёте как дикари. Как звери в норах.

Сыбыры слушали его, и внутри у них что-то переворачивалось. Не только страх. Зависть. Жгучая, чёрная, как болотная вода, зависть. Они смотрели на его чистый кафтан, на блестящую саблю, на сытых коней, и представляли тот неведомый, сказочный мир, о котором он говорил. Мир, где есть каменные дома, где не надо дрожать от холода в землянке, где еда не достаётся ценой жизни. Мир, от которого они были отрезаны навсегда.

Угрюм, стоявший ближе всех, стиснул зубы так, что они скрипнули. Его глаза, устремлённые на Алхаза, горели ненавистью. Но он молчал. А что он мог сказать?

Алхаз заметил этот взгляд и, казалось, развеселился ещё больше. Он подошёл почти вплотную к идолу Урман-Аты, с любопытством оглядел его, ткнул носком сапога в череп какого-то мелкого зверька, лежавший у подножия.

— А это что за уродец? — поинтересовался он небрежно. — Ваш бог?

— Урман-Ата, — глухо ответил Угрюм. — Отец Леса. Не тронь. Не твоего ума дело.

— Не моего ума? — переспросил Алхаз, и в его голосе зазвенела сталь. — Ах ты, старая плесень... Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? У нас в Тартарии, — он повысил голос, чтобы слышали все, — живут и христиане, и мусульмане. У нас есть храмы и мечети. У нас есть священники и муллы, которые несут людям истинную веру. А вы тут поклоняетесь деревяшке с волчьими зубами! Почему вы не принимаете нормальную веру? Почему живёте как скоты?

Угрюм выпрямился во весь рост. Он был ниже Алхаза на голову, его одежда была грязна и драна, его дубина была смешна по сравнению с саблей. Но в этот момент он был страшен. Его голос, сорвавшийся на крик, прокатился над Кортом, как раскат грома:

— Не надо нам чужого! Мы своим предкам молимся! Тысячи зим наши отцы молились Урман-Ате, и мы будем! Не тебе, пришельцу, учить нас вере! Ты за данью пришёл — бери и убирайся!

На мгновение повисла тишина. Даже Алхаз, казалось, опешил от этой вспышки. Но лишь на мгновение.

Он запрокинул голову и расхохотался. Смех его был громким, искренним, и от этого ещё более унизительным. Его люди тоже заухмылялись, переглядываясь. Один из них, самый молодой, громко фыркнул.

— Своим предкам! — сквозь смех выдавил Алхаз. — Да ваши предки, если бы увидели вас сейчас, они бы от стыда удавились! Они хоть сабли в руках держали и города брали, а вы... вы только и можете, что камнями кидаться да в грязи копаться.

Он отсмеялся, вытер выступившую слезу и махнул рукой.

— Ладно. Хватит болтовни. Несите дань.

И сыбыры понесли. Понурив головы, пряча глаза, они тащили из землянок связки беличьих и лисьих шкур, вяленое мясо, бочонки с мёдом диких пчёл — всё, что у них было ценного. Алхаз стоял, скрестив руки на груди, и следил за процессом. Иногда он брал какую-нибудь шкурку, вертел в руках, брезгливо морщился и бросал обратно: «Дырявая. Другую давай». И сыбыры покорно шли и несли другую.

Когда сани, запряжённые парой лошадей, были доверху загружены данью, Алхаз легко запрыгнул в седло. Он последний раз оглядел Корт, задержал взгляд на каменных лицах сыбыр, на их сжатых кулаках и полных ненависти глазах.

— Живите пока, — бросил он на прощание, словно швырнул кость собакам. — Но помните: Великая Тартария не забывает. Будете бузить — в следующий раз мы не дань собирать приедем. А выжигать это ваше змеиное гнездо. Всё поняли?

Ответом ему было молчание. Тяжёлое, вязкое, как сама трясина, молчание, в котором было больше обещания, чем в любых словах.

Алхаз усмехнулся, развернул коня и, не оглядываясь, поехал прочь. Его отряд двинулся за ним. Вскоре они скрылись в тумане, и лишь удаляющийся стук копыт ещё долго стоял в ушах у жителей Корта.

Сыбыры стояли и смотрели вслед. Дождь усилился, но никто не уходил.

Угрюм подошёл к идолу Урман-Аты, упал на колени прямо в грязь и прижался лбом к деревянному подножию. Плечи его вздрагивали. То ли от плача, то ли от бессильной злобы.

— Ничего, — прошептал Бирюк, стоя за его спиной. Голос его был тих и страшен. — Ничего. Когда-нибудь... кто-нибудь... придёт и сломает их. И мы ему поможем. Мы будем драться. Мы будем грызть. Мы ещё вспомним этот день.

Никто из них не знал, что слова эти окажутся пророческими. Что человек, который сломает Великую Тартарию, уже собирает войска на юге. Что имя ему — Кучум. И что скоро он постучится и в их забытый богами Корт.

Но до этого было ещё далеко. А пока над Гнилыми Топями висела тишина, пахло порохом и унижением, и старый деревянный бог равнодушно смотрел на своих голодных детей.

Глава 4. Гости с юга

Лето в Тобольске было в самом разгаре. Город, умытый короткими ночными дождями, сиял под солнечными лучами, как отполированный самоцвет в короне Великой Тартарии. Над Иртышом стояло марево, и река катила свои воды лениво, величаво, словно сама была уверена в собственном могуществе. Белые стены Кремля отражали свет так ярко, что смотреть на них было больно, а золотые купола православных храмов и серебряные полумесяцы мечетей, вознёсшиеся к небу, казались кораблями, плывущими в бездонной синеве.

Улицы столицы бурлили жизнью — той самой, о которой Алхаз с таким презрением рассказывал дикарям на болотах, и которая теперь, после его возвращения, казалась ему особенно сладкой. По мощёным мостовым грохотали телеги, гружённые товарами из Московии, Китая и далёкой Персии. Купцы в расшитых халатах и собольих шапках, несмотря на жару, громко спорили о ценах на шёлк и пряности. Где-то в кузнечном ряду мерно ухали молоты, выковывая те самые сабли, что внушали ужас диким племенам. Пахло свежим хлебом из пекарен, жареным мясом с торговых рядов и тонким ароматом восточных благовоний, что курились у входа в лавку бухарского торговца.

Здесь, в сердце Тартарии, смешалось всё: языки, народы, веры. По улице мог пройти православный священник в чёрной рясе, степенно беседуя с муллой в белой чалме. Рядом монгольский нойон в меховой шапке, пленённый в недавней войне, но уже обласканный царём и принятый на службу, обсуждал с русским боярином породу лошадей. У фонтана на главной площади девушки в ярких сарафанах смеялись, слушая заезжего скомороха с гуслями. И надо всем этим — над куполами, над базаром, над рекой — реял огромный стяг с серебряным драконом дома Септимов. Символ силы. Символ порядка. Символ величия.

Вот в этот мир, полный солнца и жизни, и вернулся Алхаз со своим отрядом.

Они въехали в город через Южные ворота, где их сразу же встретил Главный казначей — Селим-бей, мужчина лет пятидесяти, с лицом, напоминавшим старую карту: каждая морщина на нём была проложена многолетним опытом интриг и торгов. Одет он был в строгий кафтан тёмно-зелёного сукна, без лишних украшений, но ткань его стоила целое состояние. На поясе висела не сабля, а связка ключей и счёты в кожаном футляре — его оружие было иным. Глаза у Селим-бея были маленькие, цепкие, как у хорька, и ничего не упускали.

Увидев Алхаза, он чуть приподнял бровь — единственное, что выдавало его любопытство.

— А, Алхаз, — произнёс он вместо приветствия, окидывая взглядом загруженные под завязку сани. — Вернулся, значит. Живой. И товар, я вижу, при тебе. Уже неплохо.

Алхаз спешился, довольно хлопнул ладонью по груде мехов и усмехнулся во весь рот. Он чувствовал себя победителем. Грязь Гнилых Топей осталась позади, а впереди была баня, хороший ужин и, возможно, похвала от начальства.

— И тебе доброго дня, Селим-бей, — отозвался он, чуть склонив голову. — Разумеется, при мне. Не впервой.