Правила хорошего тона для Медведя

— Тополев! — кричит капитан. — Ты чего это за линию вылез? Права купил, а ездить не купил?

— Это не я, он сам — отвечает Егор, постукивая по баку мотоцикла. — Он сегодня меня не слушается.

Капитан смотрит на него с таким же выражением: что еще ждать от идиота.

— Ладно, — машет он рукой. — Езжай, сказочник.

И Ямаха, взревев, уносит Егора в ночь. За спиной остаются пироги, шарфы, зайцы и восемь миллионов вопросов, на которые у него никогда не будет нормальных ответов.

«Психолог, блин, — думает Егор, влетая в поворот. — Медведь-вампир с пирогом в кофре. Чего я тут забыл?»

Глава 3

Ночь со вторника на среду. Где-то в лесах Подмосковья Егор выруливает с грунтовки на едва заметную колею, которая через полкилометра упирается в стену ольшаника. Дальше — только пешком. Или на четырёх лапах. Он глушит двигатель, и тишина падает на плечи, как тяжёлое одеяло. Никаких фар, никаких «Яндекс.Навигаторов» — здесь даже сотовая связь ловит только через раз, да и то с намёком на «может, повезёт».

Он снимает шлем. Вдыхает. Лес пахнет так, как должен пахнуть настоящий лес: прелыми листьями, сырой землёй, грибами и далёкой, едва уловимой сладостью разлагающейся плоти — где-то пару километров к северу подох лось. Для обычного человека этот запах был бы тошнотворным. Для Егора — привычным, почти уютным. Как запах кофе для офисного планктона.

— Ну что, — бормочет он, ставя мотоцикл на подножку. — Поработаем?

Он раздевается методично, без лишней суеты. Кожаная куртка — на сиденье. Фланелевая рубашка — сверху. Джинсы, берцы, носки. Всё аккуратно складывается в кофр, рядом с контейнером, который ещё не остыл до конца. Шарф с оленями Егор специально оставляет на видном месте — чтобы, если кто-то случайно наткнётся на мотоцикл, подумал, что владелец просто отошёл по нужде и скоро вернётся. Розовые олени — лучшее алиби.

Он выпрямляется во весь рост, чувствуя, как ночной воздух охватывает кожу. Медвежья кровь в нём уже гудит — тёплая, тягучая, она просыпается вместе с луной, которая сегодня тонким серпом висит над верхушками сосен. Не полнолуние. Слава богам, не полнолуние. Иначе пришлось бы контролировать себя слишком сильно.

Егор закрывает глаза, делает глубокий вдох и — отпускает.

Тело ломается. Не в том смысле, как у человека с переломом, а как у реки, которая в один миг решает сменить русло. Кости перестраиваются, мышцы наливаются новой силой, кожа покрывается густым тёмно-бурым мехом — с проседью на груди, как у старого, мудрого зверя. Челюсть вытягивается, клыки становятся опасным оружием. Глаза — те самые, вампирские, с угольно-чёрной точкой — остаются человеческими, но теперь они смотрят из звериной морды. Это всегда немного жутко: зверь с глазами разумного существа.

Он встаёт на четыре лапы. Рост в холке — под два метра. Вес — центнеров шесть, не меньше. Это не тот безобидный мишка с открыток. Это бурый медведь-самец, который вышел на охоту. И который, если честно, предпочёл бы сейчас просто поесть малины и почесать спину о сосну, но судьба распорядилась иначе.

Егор трусцой бежит по лесу. Мощные лапы беззвучно ступают по мху. Он лавирует между деревьями, перепрыгивает упавшие стволы, обходит болотца. Медвежье тело двигается легко и грациозно — вопреки распространённому мнению, медведи не неповоротливые. Они быстрые. Очень быстрые. Егор может разогнаться до шестидесяти километров в час на короткой дистанции, и это при его массе. В темноте он видит так же чётко, как днём — вампирская часть добавляет ночное зрение, медвежья — чуткий нюх.

Он выбегает на поляну. Свою поляну. Ту, где никто не ходит, потому что дорога к ней заросла так, что даже трактор не проберётся. Здесь высокий папоротник, почти по грудь, и старая берёза, расщеплённая молнией, — отличный ориентир. Чуть дальше — пруд. Небольшой, но глубокий, с чистой водой, которая даже летом остаётся холодной.

Егор подходит к воде, фыркает, принюхивается. Вокруг тихо, только лягушки стрекочут да где-то вдалеке ухает сова. Он заходит в пруд с пологого берега, покрытого мхом и осокой. Вода холодная, но медвежья шерсть почти не пропускает влагу, и он быстро привыкает. Егор плывёт на середину, мощные лапы разрезают гладкую поверхность. Луна отражается в воде, и он на мгновение замирает, глядя на звериную морду в тёмном зеркале — острые клыки, умные человеческие глаза.

Он ныряет, полностью уходит под воду, потом выныривает, фыркая, трясёт головой. Смывает с себя школьный день, запах кабинета, тяжёлый взгляд Веры Павловны, пьяный физруковский дух. Здесь, в лесу, он просто зверь. Без диплома, без мятых пиджаков и легенд про томатный сок.

Он плывёт к противоположному берегу — там берег выше, круче, заросший ивняком. Хочется вылезти, встряхнуться и просто посидеть на коряге, глядя на водную гладь. Медвежье одиночество — это когда никто не задаёт вопросов.

Егор цепляется лапами за край берега, выбирается на сушу и замирает.

На противоположном берегу, там, где он только что был, никого нет. Но здесь, у самого обрыва, в высокой траве, он видит его.

Человек.

Парень лежит на спине, раскинув руки, словно обнимает небо. Одна нога почти в воде, кроссовок наполовину мокрый. Голова свешена вниз, и на виске — тёмное, страшное пятно. Кровь уже запеклась, но Егор чувствует запах свежего железа — убили сегодня, несколько часов назад.

Он подходит ближе, осторожно, обходя труп по дуге. Медвежье чутьё насторожено: вокруг никого, но воздух всё ещё хранит следы чужого присутствия. Запах — смесь дорогого парфюма, мужского пота, сигарет с тонким фильтром, а поверх всего этого — женский. Тягучий, медово-цветочный, родной до оскомины.

Егор замирает. Внутри медвежьего тела что-то сжимается — холодное, вампирское, узнающее. Этот запах он знает слишком хорошо. Потому что это запах его матери.

Он подходит к телу, переворачивает парня мордой, чтобы видеть лицо. Высокие скулы, волевой подбородок, правильные черты. Парень красивый — из тех, кто точно знает, что он красивый, и пользуется этим. Студент. Лет двадцать. Может, чуть больше.

Егор его видел. Один раз. Полгода назад он забежал к матери на пять минут — срочно, без предупреждения, отдавал какую-то ерунду. Он уже не помнит, что именно. То ли старый документ, который она просила найти, то ли ключи от её гаража, которые он случайно забрал. Он влетел в прихожую, крикнул «Привет, я на минуту!» — и увидел его. Парень сидел на кухне, пил чай, улыбался спокойно и нагловато, с видом человека, который здесь не гость. Егор тогда просто кивнул, сунул матери в руки какой-то свёрток и уехал. Он знал, что мать — взрослая женщина, умная, сильная, своенравная, и имеет право на личную жизнь. Но это знание не отменяло того, что внутри медведя что-то скрежетало.

А теперь этот парень лежит здесь. Убитый. С пробитой головой.

Егор садится на задние лапы, смотрит на труп и думает. Холодно. Расчётливо. Как психолог, как медведь, как вампир — тремя слоями сознания, которые редко совпадают.

Парень не утонул. Удар по голове — тяжёлым тупым предметом. Камнем, бревном, монтировкой. Рана глубокая, кость проломлена. Брызг крови мало — убили не здесь, а где-то рядом, сюда приволокли уже мёртвого. Рюкзак рядом, расстёгнутый, но вещи дорогие: часы на руке — «Tissot», телефон последней модели торчит из кармана джинсов. Не грабёж. Или искали что-то конкретное, но не успели.

Егор медленно обходит тело, принюхиваясь к земле. Вокруг следы — человеческие, мужские, 42-43 размер, кроссовки с рифлёной подошвой. И ещё — волочащийся след. Труп тащили с севера, откуда-то с лесной дороги. Запах убийцы — чужой, с нотками металла, масла, и едва уловимый, почти стёртый мускус. Оборотень. Но не медведь. И не его мать.

— Куда же ты влипла? — рычит Егор в пустоту. Голос — низкий, звериный, с хрипом.

Он поднимает голову, смотрит на луну. Сердце колотится тяжело. Он психолог. Он умеет разбирать детские конфликты, успокаивать истеричных физруков и придумывать легенды про томатный сок. Но когда перед тобой труп парня, который спал с твоей матерью-медведицей, а рядом — следы другого оборотня, — тут даже докторская диссертация не поможет.

Егор медленно обходит труп ещё раз, запоминая детали. Место. Поза. Рана. Следы. Всё, что может пригодиться, если кто-то спросит. Если самому придётся выяснять.

Он принимает решение за несколько минут. Не трогать. Ни тело, ни вещи. Ничего. Он здесь случайно, он ничего не видел, он просто медведь, который купался в пруду и пошёл дальше. Если он начнёт прятать тело, то сам станет подозреваемым. А если оставить всё как есть — рано или поздно кто-то найдёт. Или не найдёт. Но это уже не его проблема.

Но проблема в другом. Кто-то из своих — из оборотней — сделал это. И этот кто-то был рядом с его матерью. Или хотел быть рядом.

Егор поднимается на задние лапы, смотрит на север. Там, в десятке километров, стоит избушка лесничего. Валерий Петрович. Немолодой уже волк, хромой на одну лапу, но с нюхом острым, как бритва. Они с ним в нейтральных отношениях — не враги, не друзья. Просто два оборотня, которые живут в одном лесу и иногда пересекаются у общего водопоя. Медведи и волки не дерутся без причины, но и чай пить не ходят.

Егор знает, что Валерий Петрович иногда патрулирует лесную дорогу ночью. Он может что-то видеть. Может, слышал шум. Может, знает, кто ходит здесь по ночам.

Он решает, что поговорит с лесничим. Не сегодня, не сейчас — слишком Егор взвинчен и может быть неосторожен. Да и кто знает, на сколько можно доверять лесничему. Все завтра. Или послезавтра. Когда все хорошо обдумает и сможет задать вопросы, не сверкая клыками.

Егор разворачивается, спускается в воду и плывёт обратно на свой берег. Тело остаётся лежать на противоположной стороне — скрытое высокой травой, почти невидимое, если не знать, где искать. Он вылезает, трясётся, разбрызгивая воду. Шерсть на спине дыбом. Взгляд — острый, звериный.

— Всё хорошо, — рычит он в ночь. — Завтра разберёмся.

Он идёт обратно к поляне, к мотоциклу, к реальности. Ему нужно вернуться — к термосу, к шарфу с оленями, к утру, где ничто не напоминает о трупе на противоположном берегу.

Через час Егор сидит на мотоцикле, уже в одежде. В кофре — контейнер с кровью. В кармане — телефон, который он не достать.

«Завтра, — думает он, заводя Ямаху. — Я позвоню Валерию Петровичу. И спрошу, кто здесь охотится по ночам. И скажу матери, чтобы она была осторожнее».

Дома он не спит. Сидит на кухне, пьёт остывшую кровь из термоса, смотрит на розовый шарф с оленями и думает о том, что утром нужно будет надеть маску нормальности и идти в школу. И никому не рассказывать, что сегодня ночью он нашёл труп на другом берегу.

— Всё хорошо, — говорит он своему отражению в тёмном окне. — Ты просто медведь с дипломом. Ты справишься.

Отражение молчит. Но в его глазах — угольно-чёрных, вампирских — мелькает что-то тревожное, голодное и очень, очень опасное.

Глава 4

Среда, утро. Егор паркует мотоцикл у покосившегося забора за полкилометра до избушки лесничего. Дальше идёт пешком — чтобы не шуметь двигателем. Хотя, если честно, Валерий Петрович наверняка уже учуял его запах за километр. Волки в этом плане не уступают медведям.

Тропинка петляет между сосен, выводит к небольшой поляне, где стоит дом. Не дом даже — барак, обшитый тёмным горбылём, с крышей, поросшей мхом, и крыльцом, которое помнит ещё советскую власть. Из трубы идёт дым — Валерий Петрович уже встал, греет чайник и злится на мир, как любой уважающий себя лесник.

Егор подходит к калитке. Она закрыта на крючок. Чисто символически — оборотню такую преграду перемахнуть, что комару через паутину. Но Егор не перемахивает. Он останавливается, поднимает руку и ждёт.

Дверь открывается почти сразу. На пороге стоит Валерий Петрович.

Выглядит он так, будто его выкопали из земли, отряхнули и забыли погладить. Рост — под метр восемьдесят, но сутулость добавляет ещё сантиметров десять вниз. Сухой, жилистый, с морщинистым лицом цвета коры старой сосны. Волосы — седые, редкие, торчат как придётся. Глаза — светлые, почти белые, с вертикальным зрачком, который не скрыть даже в человеческом облике. На нём телогрейка с чужого плеча, валенки и шапка-ушанка, сдвинутая на затылок.

Он смотрит на Егора как на объедок, который кошка принесла на ковёр.

— Ну, — говорит лесничий. Голос низкий, хриплый, с волчьей хрипотцой. — Пришёл. Я думал, ты умнее.

Егор молчит. Потом говорит:

— Здравствуй, Валерий Петрович.

— Здравствуй, порченый, — отвечает лесничий без всякого дружелюбия.

Слово «порченый» звучит как приговор. Не ругательство, нет. Диагноз. Так волки называют тех, кто несёт в себе больше одной ипостаси. Полукровок, уродов, нарушителей правил. Егор слышал это слово от Валерия Петровича и раньше, но сейчас оно колет сильнее.

— Я по делу, — говорит Егор, не делая шага вперёд. — Можно войти?

— Нельзя, — отрезает лесничий. — У меня чай стынет. И нет желания с тобой чай пить.

— Я не чай пить пришёл.

— А что тогда? — Валерий Петрович прищуривается. — Признаться, что вчера ночью ты сделал глупость и теперь хочешь, чтобы старый волк прикрыл твою задницу?

Егор вздыхает. Внутри него медленно закипает холодная, вампирская злость. Он её гасит. Пока. Медвежье терпение — тоже часть его.

— Я нашёл труп, — говорит он прямо. — На том берегу. У моего пруда. Парень лет двадцати, пробита голова.

Лицо лесничего не меняется. Ни один мускул не дрогает. Но глаза — эти бледные волчьи глаза — становятся чуть уже.

— И ты решил, что я должен его убрать? — медленно говорит Валерий Петрович. — Нет уж, порченый. Я в чужие игры не играю.

— Я не играю, — Егор делает шаг вперёд, но не переступает калитку. — Я пришёл спросить: ты видел вчера кого-то на дороге? Чужого. Оборотня. Мужчина, след сорок второго — сорок третьего размера, кроссовки с рифлёной подошвой. Запах — металл, масло. И он нёс тело.

Лесничий молчит. Потом фыркает. Громко, по-звериному.

— А ты, значит, просто так купался в пруду в полночь, наткнулся на труп, понюхал и пришёл ко мне. — Он криво усмехается. — Ну-ну. Сказки рассказывай своим детям. Я старый волк, меня не проведёшь. Ты сам его убил. А теперь хочешь навести тень на чужой след.

Егор замирает.

— Я не убивал.

— А кто? — Валерий Петрович выходит на крыльцо, спускается по ступеням. Он идёт к калитке, и каждый его шаг звучит тяжело, хотя он невесомый, как тень. — Ты, порченый, пришёл сюда вчера утром. Я тебя чуял. Ты ушёл, а через пару часов по лесу прошёл кто-то с запахом металла. А потом вернулся ты — с запахом свежей крови и чужого тела. И теперь говоришь, что это не ты?

— Это был другой, — Егор смотрит на лесничего в упор. — У меня нет запаха масла. Ты же знаешь. Я пахну школой, чесноком и собственным термосом.

— Запахи можно смешать, — отмахивается лесничий. — Вам, порченым, это не трудно.

— Можно, — соглашается Егор. — Но зачем мне тогда сюда идти? Я мог бы просто свалить тело в болото. Ты бы никогда его не нашёл. Или мог бы уехать в другой район, жить дальше. Я пришёл к тебе не потому что тупой. А потому что это кто-то из наших, и мне нужно знать, кто.

Валерий Петрович смотрит на него так, будто пытается прочитать мысли. Секунд тридцать. Сорок. Потом он вздыхает, снимает шапку, трет лысеющую макушку.

— Покажи, — бросает он коротко. — Веди.

Они идут по лесу молча. Лесничий не отстаёт, хоть и хромает — когда-то давно он попал в капкан, и правая лапа срослась криво. Он идёт быстрым, жёстким шагом, как волк, который выходит на охоту. Егору приходится ускоряться — его медвежья походка шире и тяжелее.

— Ты знаешь, кто у нас в лесу ходит? — спрашивает он по дороге.

— Все ходят, — бурчит лесничий. — У меня тут не частная собственность. Волки, медведи, рыси. Даже один барсук-оборотень есть, но он только по грибы.

— А оборотни?

— Бывают. — Валерий Петрович сплёвывает на землю. — Ты вот есть. Я есть. Больше никого.

— А запах металла?

— Не знаю. Может, с трассы кто зашёл. По ночам здесь много шляется.

Егор хочет спросить про мать, про запах медово-цветочный, который он учуял на месте преступления, но придерживает язык. Не время. Сначала нужно, чтобы старый волк убедился: труп есть, и Егор тут ни при чём.

Они выходят на поляну за полчаса. Валерий Петрович идёт сразу к берегу — он чует воздух. Останавливается на краю обрыва, смотрит вниз.

Тело лежит там же. Егор оставлял его нетронутым. Теперь труп выглядит иначе.

За ночь природа сделала своё дело. Лицо парня уже не кажется красивым — оно бледное, с синеватым оттенком, черты заострились. На виске рана почернела. Труп слегка вздут — прошли сутки, и никуда не деться от естественных процессов. Запах стал сильнее: к крови примешались нотки разложения, хотя до полной картины ещё далеко. Егор принюхивается и отводит нос. Валерий Петрович, наоборот, приседает на корточки и тянет носом, как собака.

— Сутки, — говорит он. — Может, чуть больше. Убили вчера вечером, когда начало темнеть.

— Я нашёл его ночью, — уточняет Егор. — Около часа ночи. Он был ещё тёплым. Только начал остывать.

Лесничий не отвечает. Он спускается вниз, прямо в траву, обходит тело по дуге. Останавливается, смотрит на рану. Потом на руки и ноги. Поднимает голову, принюхивается к воздуху вокруг.

— Волокли, — говорит он. — Труп тащили с севера. Там, за той сосной, след. — Он указывает на едва заметную колею в траве. — Нёс за ноги, головой волочил.

Он обходит тело ещё раз, задерживается на правой руке парня. Та сжата в кулак, неестественно плотно, будто что-то зажал перед смертью.

— Смотри, — лесничий присаживается, пытается разжать пальцы. Трупное окоченение уже прошло первую стадию, но пальцы поддаются с трудом. — Здесь что-то есть.

Он осторожно, почти хирургически, разжимает кулак парня. Внутри — мелкий предмет. Металлический.

Валерий Петрович подносит его к свету. Это значок. Маленький, круглый, с изображением буквы «М» в центре и какими-то цифрами по ободку. Он немного погнут и испачкан кровью, но хорошо сохранился.

Егор наклоняется, разглядывает.

— Это не его, — говорит он. — На нём нет куртки. Откуда у него это?

— Он вырвал его у убийцы, — тихо произносит лесничий. — Когда его били. Парень защищался, зацепил цепочку или одежду и оторвал. А потом сжал в кулаке, чтобы оставить улику. — Он поворачивает значок к Егору. — Ты знаешь этот символ?

Егор вглядывается. Буква «М» в центре. Вокруг — цифры. Он их не понимает.

— Нет, — честно признаётся он. — Что это?

— Это клуб, — говорит лесничий, и его голос становится суше и холоднее. — «Мотобродяги». Байкерский клуб. Они летом катаются по трассе, ночью иногда заезжают в лес, пьют, громят всё. Два года назад устроили пожар на соседней делянке. Сгорело пять гектаров.

— Ты знаешь кого-то из них?

— Знаю, — лесничий поднимается, поправляет шапку. — Их главарь — Сергей Иванов. Кличка «Металл». Так его зовут потому, что он работает на металлобазе. И запах у него — он вдыхает, — металл и масло. Тот самый.

Егор застывает.

— Ты хочешь сказать, что это

— Я хочу сказать, что мы не справимся, — лесничий кладёт значок на камень, чтобы его не потерять. — Это не наш лес, не наш суд. Это люди. Мы должны вызвать полицию. Настоящую. И отдать им труп и улику.

Егор смотрит на значок. На букву «М». На засохшую кровь.

— Я думал, ты будешь скрывать, — говорит он. — Ты же не любишь, когда в лесу шум.

— А ты думал, я ублюдок? — лесничий усмехается, но усмешка выходит горькой. — Я старый волк. Я знаю закон. Труп надо сдать. Следствие пусть разбирается. А мы будем делать вид, что ничего не знаем. Если кто спросит — мы нашли его случайно. Вместе. Ты звонил мне, мы пошли проверить и нашли.

Егор кивает. Смотрит на небо — серое, зимнее, совсем не весеннее. Потом переводит взгляд на труп.

— Согласен.

Глава 5

Четверг, утро. Школа 43. Егор заходит в здание с чувством человека, который только что вернулся с войны, а его встречают бумажками и расписаниями. Вчерашний день выпал из жизни — полицейский участок, допрос, формальности, подписи. Он вернулся домой за полночь, выпил кровь, посмотрел в потолок и решил, что завтра будет новый день. И он настал.

В коридоре первого этажа его перехватывает Вера Павловна. Она стоит как памятник бюрократии — прямая, сухая, с папкой в руках и очками, которые блестят так, будто их натирают ненавистью каждое утро.

— Александр Павлович! — голос завуча звенит, как натянутая струна, которую вот-вот порвут. — Вы осознаёте, что вчера вас не было на работе? Ни одного отчета, ни одной консультации! Я весь день латала ваши дыры!

Егор останавливается, поправляет галстук-«селёдку» и смотрит на завуча с выражением человека, который только что жевал бутерброд и не хочет портить аппетит.

— Вера Павловна, здравствуйте. Я вас тоже рад видеть.

— Не паясничайте! — она тычет в него папкой. — Я звонила Вам на мобильный, я звонила директору, я звонила в полицию! Мне сообщили, что Вы проходили по делу об убийстве! Убийстве, Александр Павлович! В нашей школе психолог на допросе! Это репутационный удар!

— Это не я убивал, — спокойно отвечает Егор. — Я нашёл тело. Совершенно случайно. В лесу.

— В лесу! — Вера Павловна закатывает глаза. — А что вы делали в лесу, позвольте спросить? В рабочий день?

— Вера Павловна, — вздыхает Егор, — я был в лесу в нерабочее время. Ночью. Я отдыхал. Дышать воздухом.

— На мотоцикле?! — завуч буквально визжит последнее слово. — Я видела ваш транспорт! Это безобразие! Сотрудник школы приезжает на работу на мотоцикле! Что подумают дети? Что вы байкер? Гопник?

— Дети подумают, что у меня есть свой транспорт, — парирует Егор. — И что я не трачу время в пробках. А гопники, Вера Павловна, обычно ездят на «девятках» с тонировкой. Я, если заметили, на «Ямахе».

Завуч краснеет. Это видно даже под слоем пудры, которой она, видимо, замазывает седину и плохие мысли.

— Значит так, — она открывает папку и достаёт приказ. — Я подготовила документы. Вы, Александр Павлович, с понедельника назначаетесь ответственным за продлёнку. Группа продлённого дня 3-х классов. С 14:00 до 19:00. Принудительно.

— Нет, — коротко отвечает Егор.

— Что значит «нет»?

— Я не подпишу. Во-первых, моя трудовая функция — психолог, а не воспитатель продлёнки. Во-вторых, у меня в эти часы запланированы индивидуальные консультации. В-третьих, я не обязан брать на себя дополнительную нагрузку без моего согласия. Трудовой кодекс, статья 60.2. — Он смотрит на завуча с той же медвежьей улыбкой, от которой у неё дёргается глаз. — Можете проверить.

Вера Павловна открывает рот, закрывает, снова открывает. Она привыкла, что учителя молчат, кивают и подписывают. А тут — цитата из кодекса. И лицо, на котором написано: «Я не отступлю».

— Но дети! — выдавливает она. — Они же остаются! С ними нужно заниматься!

— Пусть рисуют, — пожимает плечами Егор. — Учитель ИЗО, кажется, любит продлёнку. Или физрук. Сергей Сергеич, вон, всегда рад поговорить с детьми о спорте.

— Физрук — алкоголик! — шипит завуч.

— А продлёнка — не мой профиль, — улыбается Егор. — Я психолог. Я лечу головы, а не сижу с детьми, пока они делают домашку. Это разные вещи. И, кстати, мотоцикл — это тоже часть моей методики. Если я буду каждую пятницу уезжать на нём в лес — я буду меньше раздражаться. А если я меньше раздражаюсь — я меньше говорю вам гадостей. Чувствуете логику?

Вера Павловна смотрит на него так, будто он только что пересадил ей кактус под кожу. Папка в её руках дрожит. Егор знает, что она сейчас кинет в него чем-нибудь, но сдерживается — рядом дети.

— Вы, Александр Павлович, — цедит она, — ещё пожалеете об этом дне!

— Обязательно, — кивает Егор. — Но не сегодня. У меня консультации.

Он разворачивается и уходит. За спиной слышится дробный стук каблуков — завуч уносится в сторону учительской, громко материться шепотом. Егор ухмыляется. Иногда маленькая победа над бюрократией греет лучше крови.

— Вы крутой, — раздаётся слева.

Егор поворачивает голову. В дверях кабинета биологии торчит голова Данила Сучкова. Глаза горят, как у щенка, который увидел кость.

— Даман, ты чего не на уроке? — строго спрашивает Егор.

— Я отпросился. У меня живот болит. Учительница отпустила. — Данил вылезает из кабинета, подходит ближе. — Вы реально на мотоцикле ездите? «Ямаха»? А какая модель?

— Не твоего ума дело, — говорит Егор, но в голосе проскальзывает тёплая нотка. — Иди, живо. А то я скажу завучу, что ты симулируешь.

— Не скажете, — уверенно заявляет Данил. — Вы же норм мужик. Все говорят. Вы даже Веру Павловну уделали! Она аж покраснела!