Где моя обида, я вас спрашиваю? Или приключения халата с ананасами

Ольга Волченкова

Где моя обида, я вас спрашиваю? Или приключения халата с ананасами

Глава 1. Дело о пропавшей обиде

Я стояла на кухне и резала яблоки. Нож мерно стучал по доске, вокруг привычно гремел утренний апокалипсис из четырёх детей, а я занималась важным делом — я пыталась пострадать.

Точнее, я пыталась запустить свой законный, выпестованный внутренний монолог на тему того, как со мной несправедливо поступили. У меня для этого были все основания. Настоящие, тяжёлые. Одна женщина два с половиной года планомерно, винтик за винтиком, разбирала несущие конструкции моей жизни.

Она пришла в мой дом под видом лучшей подруги, почти сестры, которой я доверяла ключи от квартиры и тайны из собственной детективной прозы. А сама, с приторной улыбкой на лице, шаг за шагом заменяла меня собой во всех сферах. Сначала втихаря перетягивала на себя моих клиентов, потом — настраивала против меня близких, а в финале... в финале она просто замкнула на себе самый главный, интимный треугольник моей жизни, украв у моих детей отца, а у меня — человека, с которым я строила этот дом. Она методично выпотрошила мою крепость изнутри, а когда всё окончательно рухнуло, оставив меня одну с четырьмя детьми на руках, она просто отряхнула руки, забрала куш и заявила: «А тут и рушить-то было нечего. Ты сама во всём виновата, Оля».

Я занесла нож над очередным яблоком и мысленно нажала кнопку «Вкл» для праведного гнева.

Ничего. Волна не поднялась.

Я нахмурилась и попробовала ещё раз. Попыталась вызвать в груди то самое знакомое, горячее шевеление, от которого обычно сладко сосёт под ложечкой и хочется прокручивать в голове воображаемые хлёсткие ответы.

Пусто. Злость не включалась, хоть ты тресни.

«Так, — подумала я, откладывая нож. — Системный сбой».

Я закрыла глаза и воспроизвела весь конфликт заново. В полной режиссёрской версии, со всеми деталями, где я в финале эффектно, медленно и красиво ухожу в закат, а она — обидчица моя, Наташка — обязательно стоит позади на коленях, рыдает в три ручья, заламывает руки и наконец-то понимает весь масштаб своей подлости. Я прокрутила эту благословенную ленту до самого горького, самого сладкого для моего эго момента.

Внутри не звякнуло ни одной струны. Было ощущение, что кто-то ночью тайно залез в мою черепную коробку, аккуратно распорол швы и украл мою обиду.

Мои пальцы сами собой легли на стеклянный кухонный стол и начали выдавать дробный, нервный стук. Тра-та-та-та. Ногти сухо и звонко секли по стеклу, отбивая ритм моего крайнего изумления.

«Секундочку», — возмутилась я про себя.

Я резко оттолкнулась от стола, так что стул жалобно звякнул ножками по плитке, и принялась решительными, размашистыми шагами измерять квадратуру собственной кухни. Раз, два, три, четыре... Пятки сочно и громко впечатывались в пол, транслируя пространству моё глубочайшее негодование. Внутренний монолог превратился в полноценный митинг.

«Это что же за дела вообще?! Где моя обида? На каком основании её изъяли без моего ведома? Это что получается — в этой жизни ни на секунду нельзя вещь без присмотра оставить, сразу упрут?! Да где ж это видано!»

А ведь это была монументальная вещь. Тяжёлая, плотная, скроенная по всем правилам драмы. Я её два с половиной года холила, подкармливала перед сном и суровыми нитками намертво пришивала к собственному сердцу — чтобы уж точно никуда не делась. Я на неё, между прочим, законные права имею! Это моя частная ментальная собственность, заработанная потом, кровью и бессонными ночами. С какой стати её кто-то аннулировал?! И её просто... угнали, как машину с парковки?

Я замерла посреди кухни, тяжело дыша. Весь мой тщательно выстроенный график страданий пошёл насмарку.

— Мама! Ева утащила мою зарядку! — где-то грохнула дверь, возвращая меня в реальность.

— Мама, мне резинка жмёт! И штаны эти трут, я их вообще не буду надевать! — это Ева, с лицом оскорблённого достоинства, готовая прямо сейчас объявить тотальный бойкот любой одежде в мире.

Лёва из коридора в этот момент транслировал миру, что жизнь вообще — штука сложная, особенно когда тебе два года и ты только что нашёл отличную лужу. А старший сын, как обычно, никуда не спешил, пребывая в своём персональном космическом дзене. Из этого состояния его могли вывести ровно две вещи: если Лёва совершал тактический манёвр, заползал на его стол и сбивал настройки пульта управления космическим кораблем (читай — игровым компьютером) или если сам старший катастрофически опаздывал сдать готовую озвучку очередной серии мультфильма. Сегодня, судя по наушникам на шее и отрешённому взгляду, в его голове как раз дозревал какой-нибудь анимационный злодей. Он метеором пролетел мимо, оставив после себя шлейф подросткового парфюма.

Я механически выдала инструкции, ослабила Еве все возможные резинки, перевела утренние стрелки и распределила пассажиропотоки. Мозг работал на автопилоте. Но уровень стресса требовал немедленной углеводной компенсации.

Я подошла к стулу, где висела моя дамская сумочка мешкового типа. В этом бездонном бауле из плотного канваса при желании можно было найти слона, скелет динозавра, потерянную цивилизацию и... её. Мою прелесть. Шоколадку, купленную вчера глубоким вечером втайне от детей. Стратегический запас эндорфина, который я планировала слопать прямо сейчас втихаря, заныкавшись за холодильник.

Я запустила руку в это бермудское пространство. Пальцы шли целенаправленно и хищно, но фольга не шуршала.

Раз. Два. Пусто.

Разозлившись, я перевернула сумку над столешницей и вытряхнула её содержимое.

Грох! Бряк! Шурш!

На стол с сухим звоном посыпался весь мой палеонтологический музей: три сломанных восковых мелка, обёртка от влажной салфетки, половинка мятной конфеты, пластиковый колпачок, два засохших каштана, чеки из аптеки, ключи, расчёска... И всё. Шоколадки не было.

Её спёрли. Мою. Тайную. Шоколадку.

Вот это уже было преступлением против человечности. Настоящим, циничным, не имеющим оправдания зверством! Ладно обида, хрен с ней, но шоколад?! У матери четырёх детей?! Да за такое в приличных мирах пожизненное дают!

Но среди груды бытового мусора на столешнице остался лежать один предмет, который никак не вписывался в архитектуру моей сумки

Официальное письмо. В вызывающе дорогом, плотном конверте благородного кремового цвета.

В кухне внезапно стало очень тихо. Той звенящей, неестественной тишиной, которая бывает за секунду до взрыва. И в этой пустоте ожил кран. Он подтекал со вчерашнего дня. Из недр смесителя медленно, туго рождалась тяжёлая капля. Набухала, висла на металлическом носике, а потом с сухим, костяным стуком срывалась вниз, прямо в нержавейку раковины.

Цок.

Моя рука замерла. Я протянула пальцы и коснулась конверта. На ощупь бумага была чужой — тяжёлой, с глубоким шелковистым тиснением, будто пригласительный на королевский приём. От неё тонко, но отчётливо пахло мятным ликёром. Этот запах мгновенно перебил аромат кухонных яблок.

Цок.

Я перевернула конверт, и у меня внутри всё похолодело. На обороте красовался массивный, размашистый сургучный оттиск в виде лисьего хвоста. Но поразило меня не это. Сургуч был не банального почтового кирпичного цвета. Это был дорогой, декоративный полимерный воск глубокого медно-рыжего оттенка с едва заметным золотым отливом, в цвет моих волос, а на безупречной поверхности конверта корявым, размашистым и до боли знакомым почерком — моим собственным! — было написано официальное уведомление:

«Ваша обида передана в Бюро потерянных чувств. Срок хранения истёк. За дальнейшими разъяснениями обращайтесь к Смотрителю».

Цок.

Этот звук отдавался прямо в затылке тупой, вибрирующей иголкой. Железо раковины каждый раз коротко, едва слышно гудело на этой частоте. Микроскопическая звуковая волна шла по полу, поднималась по ногам и застревала где-то между лопатками.

Мой рациональный мозг тут же попытался составить таблицу экстренного анализа данных. В левой колонке были факты. Я — взрослая, адекватная женщина. Мой порог стрессоустойчивости невероятно высок. Я верю в логику. По всем законам физики, официальные письма от Смотрителей в закрытых сумках не материализуются.

В правой колонке была пустота. Шоколадки не было, обиды не было на месте.

«Итак, — рассуждала я, наливая себе горячий травяной чай и глядя, как в чашке кружатся листья чабреца. — Варианта всего два. Первый: у меня лёгкое расстройство на почве хронического недосыпа. Я сама купила этот конверт, сама написала это письмо, а шоколадку съела ночью в лунатическом бреду и забыла. Второй: чемодан с моими страданиями и мой углеводный запас реально кто-то умыкнул. И этот кто-то официально приглашает меня на разбор полётов».

Если бы я была романтичной барышней, я бы испугалась. Но мой мозг требовал порядка. Обиду у меня, значит, упёрли, шоколадку сожрали, а взамен подсунули дорогущую канцелярию с моим автографом? Кукуха, конечно, могла устать, но оставлять без присмотра то, на что было потрачено два с половиной года жизни (и вчерашние деньги на шоколад!), я не собиралась.

Я посмотрела на наглый лисий хвост на сургуче.

— Хорошо, Смотритель, — сказала я в чашку с чабрецом. — Поиграем. Посмотрим, чья логика окажется сильнее. Где моя шоколадка, сволочь?

Оставалось самое сложное — дождаться момента, когда этот детский сад затихнет, и я смогу незаметно проверить, куда ведёт эта странная изнанка реальности.