Квартира в пятиэтажке

— Ох, — сказала она, проходя в комнату. — Ох, Боже мой.

Она остановилась перед шифоньером, потом перед ковром с оленями, потом перед люстрой без одной лампочки.

— Мама, — сказала она, оборачиваясь. — Ты это видишь?

— Что именно? — спросила Марина.

— Всё это, — Лера обвела рукой комнату. — Это же... Это же... Это надо выбросить. Всё. Срочно. Пока мы здесь.

— Выбросить? — переспросила Марина. — Это память.

— Мам, это хлам, — сказала Лера. — Бабушка сорок лет здесь ничего не меняла. Это не память, это... это...

Она не договорила. В коридоре послышался шум.

— А это кто? — спросил Семён, выходя из кухни.

В дверях стоял Андрей.

Он был в своём дешёвом кожаном пальто, с авоськой мандаринов в одной руке и с букетом гвоздик в другой. Гвоздики были красные, траурные, но уже увядшие.

— Здрасьте, — сказал Андрей, входя в квартиру. — Ну, я тут... помянуть.

Он поставил мандарины на тумбочку в коридоре и посмотрел на детей.

— Лерочка! — сказал он с наигранной радостью. — Какая ты взрослая!

Лера посмотрела на него холодно, как на клиента, который не заплатил.

— Здравствуй, — сказала она.

— Семён! — Андрей повернулся к сыну. — Вырос-то как! А я тебя в прошлый раз, когда видел, ты...

— Ты меня не видел, — перебил Семён. — Ты ушёл, когда мне два месяца было. Ты меня не видел никогда.

Андрей замялся.

— Ну, так сложилось, — сказал он. — Обстоятельства. Я всё хотел...

— Хлеб принёс? — спросил Семён, глядя на авоську с мандаринами.

— Что? — не понял Андрей.

— Хлеб, — повторил Семён. — Ты же за хлебом ушёл двадцать четыре года назад. Я думал, ты с хлебом вернёшься. А ты с мандаринами. Не понёс, значит.

Повисла тишина.

Марина стояла в дверях кухни, сжимая полотенце. Она смотрела на эту сцену и чувствовала, как в ней поднимается что-то, что она подавляла много лет. Не гнев. Не обиду. Усталость. Огромную, всепоглощающую усталость.

— Дети, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Бабушка ещё даже не похоронена. Давайте... давайте сначала похороним. А потом уже... всё остальное.

— Мам, — сказала Лера. — Мы же не спорим. Мы просто... общаемся.

— Вы общаетесь, — сказала Марина. — Я слышу.

Она ушла на кухню и закрыла за собой дверь.

Семён и Лера переглянулись. Андрей стоял посреди коридора, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну, я, может, присяду? — спросил он.

— Присядь, — сказал Семён. — Вон, на диван. Только пружины не сломай.

Андрей прошёл в комнату, сел на диван. Пружины жалобно скрипнули. Барсик, сидевший на подоконнике, посмотрел на Андрея с выражением глубокого презрения.

— А это Барсик? — спросил Андрей, пытаясь погладить кота.

Барсик отодвинулся.

— Барсик, — сказал Андрей. — Я тебя помню. Ты ещё котёнком был, когда я...

— Ты никого не помнишь, — сказал Семён из кухни.

Андрей вздохнул.

На лестничной клетке послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, с акцентом, который чувствовался даже в походке.

В дверь постучали. Не позвонили — именно постучали. Три раза. Громко, весомо.

Лера открыла дверь.

На пороге стоял мужчина. Ему было лет пятьдесят, но выглядел он на сорок. Высокий, плотный, с густыми чёрными усами и пронзительными тёмными глазами. Он был одет в дорогой тёмно-синий костюм, белую рубашку без галстука и ботинки, которые, судя по блеску, чистили сегодня утром. В руках он держал кожаный портфель и небольшой чемодан на колёсиках.

— Здравствуйте, — сказал он голосом, в котором кавказская певучесть смешивалась с московской деловитостью. — Я ищу Марину Геннадьевну. Я — Атар Амвросевич. Дальний родственник. Приехал выразить соболезнования.

Лера оглядела его с головы до ног. За секунду она оценила костюм (Brioni, последняя коллекция), часы (Patek Philippe, не подделка), обувь (итальянская ручная работа). В её голове щёлкнул профессиональный счётчик: «Состоятельный. Очень. Что ему нужно в этой конуре?»

— Марина на кухне, — сказала она, отступая в сторону. — Проходите.

Атар вошёл в квартиру. Он шёл медленно, оглядываясь, как будто изучал помещение. Его взгляд задержался на коридоре, потом на кухне, потом — чуть дольше, чем следовало — на комнате. На шифоньере.

— Да, — сказал он тихо, почти про себя. — Да-да.

— Что? — спросил Семён, выходя из кухни.

— Ничего, — сказал Атар, улыбнувшись широкой, гостеприимной улыбкой. — Ничего. Просто вспомнил... как давно я здесь не был.

Марина вышла из кухни, вытирая руки.

— Здравствуйте, — сказала она, глядя на Атара с недоумением. — А вы, простите, кто?

— Атар Амвросевич, — повторил он, протягивая ей руку. — Я сын Амвросия, который был двоюродным братом вашего дедушки. То есть... — Он замялся, подсчитывая в уме. — Мы с вами троюродные... В общем, родственники. Дальние, но родственники.

— Я не знала, — сказала Марина. — Мама никогда не говорила о родственниках из Грузии.

— О, это старая история, — сказал Атар, проходя в комнату. — Очень старая. Ваша мама, Галина Петровна, она была... как это сказать... скромная. Не любила хвастаться.

— Хвастаться чем? — спросил Семён.

Атар посмотрел на него. Взгляд его был спокойным, но цепким.

— Своими корнями, — сказал он. — Она происходила из очень... очень интересной семьи.

Он прошёл к окну, остановился рядом с шифоньером. Барсик, сидевший на подоконнике, напрягся. Кот смотрел на Атара так, как смотрит часовой на нарушителя границы.

— Хороший кот, — сказал Атар, делая шаг к шифоньеру.

Барсик зашипел. Громко, зло, с такой интонацией, которую в этом доме слышали только тогда, когда ветеринар пытался сделать укол.

Атар остановился.

— Осторожный, — сказал он. — Верный. Это хорошо.

— Он не любит чужих, — сказала Марина. — Вы лучше пройдите на кухню. Я чай поставлю.

Атар кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел на шифоньер. Смотрел так, как смотрят на картину в музее, когда знают, что это не просто картина, а холст, под которым спрятано ещё одно полотно.

— Спасибо, — сказал он наконец. — С удовольствием.

Он развернулся и пошёл на кухню, но перед тем как выйти из комнаты, бросил быстрый взгляд на Антонину Петровну, которая сидела на скамейке у подъезда. Он её ещё не видел, но чувствовал, что она скоро появится.

Глава 4. Та, которая знает

Антонина Петровна, сестра Галины Петровны, приехала на такси.

Она не пользовалась электричками. Она вообще не пользовалась общественным транспортом, потому что считала это «ниже своего достоинства». Откуда у неё было это чувство достоинства при пенсии в 11 500 рублей — вопрос, на который не могла ответить даже она сама. Но оно было. И оно проявлялось во всём: в том, как она держала спину, как складывала руки на коленях, как говорила «здрасьте» продавщице в магазине — с такой интонацией, будто продавщица была её личной горничной.

Антонине Петровне было семьдесят два. Она была ниже сестры, суше, острее. В ней не было той округлой мягкости, которая отличала Галину Петровну. Антонина Петровна была сделана из костей, сухожилий и невысказанных претензий.

Она вошла в подъезд, поднялась на пятый этаж (лифта в доме не было, что её бесило), и остановилась перед открытой дверью.

В квартире шумели. Голоса, звуки посуды, чей-то смех.

— Смеются, — сказала она вслух. — У сестры труп в морге, а они смеются.

Она вошла.

Первым её увидел Андрей. Он сидел на диване и пил чай из бабушкиной чашки с золотым ободком.

— Антонина Петровна! — воскликнул он, вскакивая. — Какая встреча!

— Сядь, — сказала Антонина Петровна. — Не мельтеши.

Она прошла в комнату, остановилась посередине и оглядела всех.

Марина на кухне. Семён у окна. Лера в кресле. Андрей на диване. И ещё один мужчина — незнакомый, в дорогом костюме, стоял у входа в кухню с чашкой чая в руках.

— Это кто? — спросила Антонина Петровна, кивнув на Атара.

— Атар Амвросевич, — представился Атар, делая шаг вперёд. — Дальний родственник.

— Дальний? — переспросила Антонина Петровна, сузив глаза. — Насколько дальний?

— Настолько, что вы обо мне не слышали, — улыбнулся Атар. — Но я приехал выразить соболезнования.

Антонина Петровна смотрела на него. Смотрела долго, пристально, так, как смотрит врач на рентгеновский снимок, пытаясь найти затемнение.

— Из Грузии? — спросила она.

— Да, — сказал Атар. — Из Тбилиси.

— Откуда вы знали, что Галя умерла?

Атар сделал глоток чая, не торопясь с ответом.

— У меня есть знакомые в этом городе, — сказал он наконец. — Мне сообщили.

— Знакомые, — повторила Антонина Петровна. — Сообщили.

Она подошла к шифоньеру. Барсик, сидевший на подоконнике, посмотрел на неё, но не зашипел. Кот узнавал её. Антонина Петровна была здесь раньше. Много раз. Она приезжала к сестре раз в год, всегда неожиданно, всегда с претензиями.

— Завещание? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет, — сказала Марина с кухни. — Мама не оставила.

— Дура, — сказала Антонина Петровна. — Я ей говорила. Я ей сто раз говорила: «Галя, оформи бумаги, пока не поздно». А она: «Успеется, успеется». Вот и успелась.

Она повернулась к Марине.

— Ты юриста наняла?

— Пока нет, — сказала Марина. — Мы только...

— Нанимай, — перебила Антонина Петровна. — И смотри в оба. Здесь, — она кивнула в сторону Атара, — могут быть люди, которым от этой квартиры что-то нужно.

Атар улыбнулся. Улыбка его была спокойной, даже добродушной, но глаза оставались холодными.

— Антонина Петровна, — сказал он. — Вы меня обижаете. Я приехал выразить соболезнования. И, возможно, помочь.

— Помочь? — Антонина Петровна усмехнулась. — Чем помочь? Квартиру поделить? Или, может, что-то другое поискать?

Повисла тишина.

Семён переглянулся с Лерой. Андрей замер с чашкой у рта. Марина выключила газ и вышла из кухни.

— Что искать? — спросил Семён.

— Ничего, — быстро сказала Антонина Петровна. — Ничего. Язык без костей.

Она прошла к столу, села на табуретку, сложила руки на коленях.

— Подавайте поминать, — сказала она. — Тело подождёт. Душа — нет.

Все задвигались. Марина начала ставить на стол. Лера помогала, хотя делала это с таким видом, будто прикасается к чему-то заразному. Семён достал из шкафа стопки. Андрей открыл мандарины.

Атар стоял у окна, глядя на шифоньер. Антонина Петровна сидела за столом, глядя на Атара.

Барсик спрыгнул с подоконника, прошёл на кухню, съел кусочек колбасы, который ему бросила Марина, и вернулся в комнату. Он лёг на диван, на то самое место, где два дня назад лежала Галина Петровна, и закрыл глаза.

Он знал. Он знал, что эти люди пришли не за тем, за чем говорят. Он знал, что в этой квартире есть что-то, что они ищут. И он знал, что не пустит их туда, куда не надо.