Съеденные тенью

— Стоп. Вы сказали «коченеть стал», то есть тело ещё не было «деревянным»?

— Да. Когда я его за плечо потряс, рука с тела соскользнула.

— Хорошо. Значит, с момента смерти прошло не более пяти-шести часов. Вы что-то трогали ещё? Переставляли?

— Нет, что вы! Я сразу понял — дело плохое. Вышел, Светлане Игоревне доложил. Та в районное позвонила. Оттуда врача прислали катером, он осмотр провёл, смерть констатировал.

— Скажите, Пётр Кузьмич, — Певнев наклонился вперёд, глядя старику прямо в глаза. — А вы лично видели, как эти трое работали с полотенцами?

Ларин кивнул:

— Видел. Я к ним на второй день заходил — спросить, не нужно ли чего. Они вот за тем столом сидели, вроде как обряд справляли. Полотенца те самые, старые, на стол разложили. Свечи зажгли кругом. Сомов вслух чего-то читал по тетрадке. Я спросил, что делают. Он ответил — реконструкция ритуала поминального, научная. Говорит, в старину карелы так души упокаивали.

Певнев нахмурился. Реконструкция ритуала. Свечи. Чтение вслух.

— Вы слышали, что он читал?

— Не расслышал. Что-то на карельском, наверно. Или на финском. Я в языках не силён.

— Вы заходили в избу после того?

— Нет. Они попросили не беспокоить, на двери табличку повесили: «Не входить. Идёт научная работа».

Певнев навалился на спинку стула. В голове начала формироваться первая зыбкая гипотеза.

Что, если убийца не проникал в избу физически? Что, если отравление произошло ещё до того, как группа заперлась?

Старые ритуальные полотенца. Контакт с ними. Свечи — горение в замкнутом пространстве. Вдыхание дыма.

— Пётр Кузьмич, вы давно здесь работаете?

— Да всю жизнь, почитай. Сорок лет в музее.

— Вы знаете легенды о полотенцах? О «ведуньях порога»?

Смотритель помрачнел. Добродушие на лице сменилось тревогой.

— Слыхал. Старики в детстве рассказывали. Говорили, полотенца те были не простые. Ткали их женщины проклятые — те, кого карелы из общины изгоняли за колдовство. Полотенца вешали на похоронах людей, умерших плохой смертью — убитых, утопленных, проклятых. И ткань, говорят, пропитывали не просто кровью. Там был состав особый. Из трав ядовитых, из грибов поганых. Чтобы связать злого духа.

— То есть полотенца были отравлены изначально?

— Ну... легенда такая есть. Старухи говорили — кто полотенце смертное руками голыми возьмёт, того «тень порога» заберёт. Он перестанет видеть грань между миром живых и мёртвых. Еда живых станет ему как прах.

Певнев почувствовал, как что-то щёлкнуло в голове.

Токсин контактного действия. Проникает через кожу при долгом соприкосновении, накапливается постепенно и со временем блокирует вкусовые рецепторы, вызывая физиологическое отвращение к пище.

Три историка работали с полотенцами несколько дней. Трогали их, фотографировали, возможно, вдыхали частицы истлевшей ткани. Токсин попал в организм. А когда они заперлись для «концентрации на работе», яд достиг критической концентрации.

Они физически не могли есть. Организм отторгал пищу. И за четверо суток сгорели изнутри.

Но оставался ключевой вопрос: если полотенца были отравлены три столетия назад, почему яд до сих пор активен? Органические токсины распадаются. Если только...

— Кто реставрировал эти полотенца?

— Варвара Александровна, — не задумываясь, ответила начальница охраны. — Они с Каргиным их из экспедиции привезли. Нашли в заброшенном доме около двадцати лет назад. Потом она их восстанавливала, консервировала. Это её главная гордость.

Певнев посмотрел в окно, на затянутое туманом озеро. Варвара Корнева. Главный хранитель, которая «слегла с гипертоническим кризом» сразу после смерти группы. Слишком удобно.

Ему срочно нужно было попасть в Петрозаводск.

— Светлана Игоревна, когда следующий катер в Петрозаводск?

— Через два часа. Но, Владимир Борисович... вы же только приехали. Может, сперва остальных опросите?

— Опрошу. Но начну с художника. Где его найти?

— Глеб Маратович в старой мельнице обосновался. Мастерскую там устроил. Идти минут десять, я провожу...

— Не нужно. Просто покажите направление. Я сам.

Она указала рукой в сторону северной оконечности острова.

— Вон туда, за часовню. Там мельница видна будет. Только он нелюдимый. Может не открыть.

— Откроет, — холодно бросил Певнев, проверяя, на месте ли удостоверение СК. — У него нет выбора.

Он накинул капюшон, вышел под дождь.

Художник. Человек, работающий с токсинами профессионально. Свинцовые белила, кадмий, мышьяк в старинных пигментах. Растворители, способные проникать через кожу.

Певнев зашагал по скользкой от дождя дороге, обходя лужи. Старинные избы молчаливо смотрели пустыми глазницами окон. Вороны метались над куполами церквей, каркая тревожно и протяжно.

Впереди, сквозь пелену дождя, проступил почерневший от времени силуэт ветряной мельницы.

ГЛАВА 3. Художник

Мельница стояла на самом краю острова, нависая над серой, пенящейся водой. Огромные лопасти, почерневшие от столетий дождей, были неподвижны — их заклинили много лет назад. Деревянная конструкция покосилась, врастая в землю под собственным весом.

Но из узких окон второго яруса пробивался тусклый, желтоватый свет.

Певнев поднялся по скрипучим ступеням лестницы. Массивная дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло теплом печки и резким, бьющим в нос химическим коктейлем: скипидар, олифа, ацетон и что-то ещё незнакомое, резкое.

Следователь негромко постучал в дверной косяк.

— Глеб Маратович? Можно войти?

Из глубины мастерской донеслось:

— Закрыто. Служебное помещение.

Голос низкий, прокуренный.

Певнев аккуратно толкнул дверь и переступил порог.

Внутреннее пространство мельницы было переоборудовано под мастерскую. Пол укрывал заляпанный краской брезент, а вдоль стен теснились шеренги громоздких мольбертов. На натянутых холстах застыли незавершённые пейзажи Кижей — церкви, избы, лодки — но все они казались мрачными, пропитанными тревогой. В этих серо-чёрных тонах, кровавых закатах и пустых улицах живописец писал не музей под открытым небом, а вымерший некрополь.

У единственного окна, спиной к двери, стоял высокий, сутулый мужчина в забрызганном краской халате. Он склонился над мольбертом, водя кистью по холсту мелкими, нервными мазками.

— Простите за беспокойство, — сказал Певнев. — Меня зовут Владимир Певнев, я расследую гибель московских историков. Хотел бы задать пару вопросов, если не помешаю.

Кисть художника замерла. Он неторопливо обернулся.

Костромин оказался мужчиной неопределённого возраста: может, сорок, а может, и шестьдесят. Измождённое лицо с глубокими морщинами, длинные, спутанные седеющие волосы, всклокоченная борода. Но главное — глаза. Тяжёлые, кровянистые, с лопнувшими сосудами в белках. Взгляд человека, который давно не спит.

— Быстро. — Уголок губ живописца дёрнулся в странной, неуместной усмешке. — Значит, прибыли. Я думал, ещё неделю спокойно поживу.

Певнев внутренне подобрался, но голоса не повысил.

— О чём вы, Глеб Маратович?

Костромин повернулся к мольберту, отложил кисть, вытер испачканные краской пальцы о халат.

— О мёртвых. Думаете, я их отравил?

Прямота застала врасплох. Певнев привык, что подозреваемые юлят, отпираются, строят из себя невинных агнцев. Но этот просто выложил карты на стол.

— Продолжайте, — выдохнул Певнев, не глядя на собеседника.

Костромин усмехнулся шире. В полумраке мастерской его лицо казалось черепом, туго обтянутым серой, шелушащейся кожей.

— Видел я их. На третий день, под вечер.

— Что именно вы видели?

— Как сидели за столом. Неподвижно. Я закат писал неподалёку, — Костромин кивнул на холст в углу. — Скверно они выглядели. Лица землистые, со смертной печатью.

— И вы не зашли? Не спросили, что случилось?

— Зачем? — художник наконец обернулся. В его налитых кровью глазах плескалось что-то жуткое. — Творец должен созерцать, а не вмешиваться.

— Вы видели умирающих людей и не вызвали врача? — голос Певнева стал жёстче. — Это оставление в опасности.

Костромин повернулся. Руки его подрагивали.

— А толку? Я видел такое уже. В Чечне, в девяносто пятом. Я был военным художником. Документировал. Блокадный Грозный, помните? Когда людей держали без воды и еды в подвалах. Я видел, как выглядят те, кто дошёл до точки невозврата. У этой троицы был именно тот взгляд. Они уже перешли черту.

Певнев достал блокнот, записал.

— Вы работаете с химикатами. Краски, растворители, лаки. У вас здесь целая лаборатория. Покажите, что на полках.

Костромин не сопротивлялся. Просто устало махнул рукой в сторону стеллажа у стены:

— Валяйте. Там свинцовые белила, кадмий, кобальт, умбра жжёная. Растворители — скипидар, уайт-спирит. Ничего запрещённого. Всё легально закуплено через музейный магазин.

Певнев подошёл к стеллажу. Десятки пузырьков, банок, тюбиков. Он сфотографировал этикетки, затем перевёл взгляд на рабочий стол художника.

Там, среди кистей и палитр, лежал толстый, зачитанный том в кожаном переплёте. Певнев взял книгу. Название на корешке: «Калевала. Карело-финский эпос».

Закладка торчала на странице с заголовком: «Руна о Лоухи».

— Интересуетесь местным фольклором?

— А как же. Три недели здесь живу — волей-неволей проникаешься. Роман Степаныч, этнограф, подсунул почитать. Сказал, что для атмосферы полезно. Чтобы дух места поймать кистью.

Роман Каргин. Этнограф. Второй раз всплывает его имя.

— Он часто к вам заходит?

— Пару раз был. Чай гонял, про старину байки травил. Мужик учёный, интересный. Правда, со странностями.

— Какими?

Костромин почесал бороду, размазывая по щеке пятно синей краски.

— Одержимый он какой-то. Про погост местный все уши прожужжал. Говорил, что на острове Большой Клименецкий в деревне Корба полтора века назад староверы жили. И все разом куда-то пропали. Сотни людей… Роман Степаныч одержим идеей провести там раскопки, возможно, найти доказательства, раскрыть тайну...

— И при чём тут историки, которые умерли?

— Так они же из Москвы! Учёные! — Костромин нервно хохотнул. — Сомов считался светилом карельской этнографии. А Роман Степаныч — самоучка. Без диплома, без степеней. Музей его из жалости консультантом держит. Когда Сомов на остров приехал, Каргин прибежал, предложил совместное исследование этой деревушки. Хотел, чтобы москвичи придали его изысканиям вес, помогли добиться разрешения на раскопки. А Сомов его послал. Сказал, что дилетантам в серьёзной науке делать нечего.

Мотив. Классический, человеческий мотив. Униженное самолюбие фаната-одиночки, которого высокомерные академики публично поставили на место.

— Где сейчас Роман Степанович?

— На острове. Живёт в служебном флигеле за конторой.

Певнев сделал паузу, изучая собеседника.

— Последний вопрос, Глеб Маратович. Почему вы не едите?

Костромин замер. Его спина под забрызганным краской халатом окаменела.

— С чего вы взяли?

— Я видел вашу мастерскую. Здесь нет ни крошки еды. Ни консервов, ни хлеба. Только две пустые бутылки из-под воды в углу. Вы здесь третью неделю живёте. Чем питаетесь?

Костромин медленно повернул голову, глядя на Певнева сквозь сетку лопнувших капилляров.

— На воде. Только на воде. Я творец. Мне нужно понять смерть, чтобы написать её. А голод — самая медленная, самая мучительная смерть. Я хочу почувствовать её изнутри. Понимаете? Изнутри.

Певнев не дрогнул. Лицо оставалось спокойным, но внутри что-то сжалось.

— То есть вы добровольно голодаете?

— Уже одиннадцать дней. — Костромин облизал потрескавшиеся губы. — Ещё немного — и я увижу те самые тени, о которых писали историки в дневниках. Я уже начинаю слышать шёпот. По ночам. Он идёт из углов. Мне кажется... мне кажется, что я понимаю, что они чувствовали перед смертью.

Певнев оглядел художника. Халат висел мешком на костлявых плечах. Руки дрожали — на холсте мазки были кривыми, размазанными. Костромин опирался на край мольберта, чтобы не упасть.

— Вы еле стоите. Как вы вообще работаете?

— Через боль, — хрипло ответил Костромин. — Искусство требует жертв.

Певнев выдержал паузу. Потом тихо, почти по-отечески сказал:

— Глеб Маратович, мне нужно, чтобы вы оставались на острове и были на связи. Вас будет навещать кто-то из смотрителей — проверять ваше состояние. Если что-то вспомните или вам станет хуже — сразу дайте знать. Идёт?

Художник кивнул, уже не глядя на следователя. Он уже был там, в своём творчестве, у мольберта.

Следователь задержал взгляд на холсте, который писал Костромин. Семь чёрных фигур, расположенных в круге. В центре — восьмая, едва намеченная. Все фигуры были женскими, в длинных одеждах, с пустыми провалами вместо лиц.

— Что это? — кивнул Певнев на картину.

— Ведуньи порога, — Костромин говорил монотонно, как под гипнозом. — Семь старух-колдуний, которые стоят на границе между миром живых и мёртвых. Роман Степаныч рассказывал. Это местная легенда. Сказывают, что семь ведуний провели обряд и открыли врата. Все жители Корбы ушли за порог. А ведуньи остались стоять. До сих пор стоят. Охраняют проход.

— А восьмая фигура в центре?

Костромин повернул голову. В его взгляде было что-то жуткое, отрешённое.

— Это тот, кто войдёт в круг. Кто станет частью ритуала. Восьмая фигура — это жертва. Или избранный. Ещё не решил.

Певнев вгляделся в холст. Восьмая фигура была написана иначе — небрежно, словно живописец не мог определиться с её обликом. Или намеренно оставлял место для конкретного человека.

— Вы уже знаете, кто это будет?

Костромин медленно повернул голову. Улыбка исказила его черты:

— Узнаю, когда придёт время.

— Хорошо, Глеб Маратович. Работайте. Я буду присматривать за вами.

Он вышел из мельницы. Дождь усилился. Ледяные струи барабанили по капюшону, стекая за шиворот.

Певнев достал блокнот, сделал записи под козырьком крыльца:

«Костромин Г.М. — подозреваемый № 1. Мотив слабый, но психически нестабилен. Добровольное голодание — имитация жертв или совпадение? Параноидальное расстройство. Связь с Каргиным — проверить немедленно! Картина с семью фигурами — что это? Ритуал? Навязчивая идея? Приставить наблюдение».

Певнев спрятал блокнот и направился к административному корпусу.

Ему нужно было найти этнографа Каргина.

Но не успел он сделать и десяти шагов, как из-за угла часовни вынырнула фигура в тёмном плаще.

Певнев шагнул в сторону, инстинктивно подобравшись.

— Товарищ майор! — задыхаясь, выкрикнул Пётр Кузьмич, старший смотритель. Лицо его было мокрым не только от дождя — по щекам текли слёзы. — Товарищ майор, там... там ещё одна!

— Ещё одна что?

— Жертва! Ольга Матвеевна! Смотритель наша! Я её в доме музейном нашёл — она лежит без сознания! Худая страшно! Как мертвец! Скорую вызвали, но она с материка прибудет нескоро... С ней сейчас доктор Соколова — она из области прибыла!

Певнев чуть ли не бегом направился к дому смотрителей, который располагался рядом с административным корпусом. Он влетел в прихожую, сбросив на ходу мокрую куртку.

В небольшой, натопленной до духоты комнате на широкой кровати лежала женщина лет пятидесяти. Вид её был чудовищен. Щёки провалились, обнажая скулы. Кожа натянулась на костях с восковой желтизной. Дыхание поверхностное, прерывистое.

Над ней склонилась молодая женщина в медицинском халате — лет тридцати пяти, с тёмными волосами, собранными в строгий узел. Она мерила пульс, глядя на циферблат часов.

— Вы эксперт из области?

Женщина обернулась. Взгляд цепкий, профессиональный.

— Елизавета Соколова, судмедэксперт, токсиколог. Прибыла полчаса назад. Светлана Игоревна меня сразу сюда привела, когда женщину нашли.

— Что с ней?

— Алиментарная дистрофия второй-третьей степени. Пульс нитевидный, сорок ударов. Давление критическое — семьдесят на сорок. Кетоацидоз — организм начал поедать себя. Ей нужна капельница с глюкозой и электролитами, иначе не доживёт до приезда скорой.

Доктор Соколова отточенными движениями достала из саквояжа систему для внутривенных вливаний.

— Секунду, — Певнев остановил её. — Ваши документы.

Женщина не возмутилась. Спокойно достала из нагрудного кармана халата служебное удостоверение, раскрыла перед ним. Свет от настольной лампы выхватил гербовую печать и строгие строки: «Соколова Елизавета Александровна. Врач — судебно-медицинский эксперт».

— Хорошо, Елизавета Александровна. — Певнев кивнул. — Продолжайте.

Доктор наложила жгут на тощую, как ветка, руку Колесовой, нащупала вену, ввела иглу. Она работала быстро, без лишних слов. Певнев заметил: пальцы её не дрожали, взгляд сосредоточен. Хладнокровие профессионала — ни паники, ни суеты.

— Сколько она могла не есть, чтобы дойти до такого состояния?

— Минимум неделю. При полном отсутствии пищи и минимальном потреблении воды. — Соколова подняла на него усталые карие глаза. — Я читала протокол по трём погибшим историкам. Идентичная клиническая картина. Это не совпадение, майор. Здесь либо массовое отравление веществом, блокирующим аппетит и вызывающим отвращение к еде. Либо...

Она замялась.

— Либо что?

— Либо массовый психоз с отказом от пищи. Такое бывает в сектах. Но трое учёных и смотрительница музея — это не похоже на секту.

Певнев присел на край стула рядом с кроватью. Четвёртая жертва. Новая. Значит, это не разовая акция. Убийца продолжает действовать. И если схема та же — голодная смерть — то сколько ещё людей на острове уже отказываются от пищи, не подозревая, что обречены?