Солдатские медальоны

Иванов повернул голову. Степанчиков лежал на спине, глядя вверх. Глаза не закрыты. И рот приоткрыт. Ни звука.

— Степан?

Тишина.

Он тронул его за плечо — тело качнулось, безжизненно, тяжело. Потрогал его руку. Холодная. Закрыл ему глаза. И долго сидел рядом, держа его руку.

Снаружи донеслись голоса. Чужие. Отрывистые. Немцы подходили к церкви. Шаги хрустели по битому стеклу и кирпичу.

Иванов поднялся. Посмотрел на лестницу, ведущую на второй ярус. Туда, где раньше была будка киномеханика. Отступил наверх.

Здесь было тесно, темно, пахло пылью и старым деревом. Он прислонился к стене. И вдруг нащупал рукой царапину. Наклонился, вглядываясь. Прочитал по слогам, шевеля губами:

«Нас было трое москвичей — Иванов, Степанчиков, Жунтяев, которые обороняли эту церковь, и мы дали клятву — не уйдём отсюда. 1941 год. Июль».

Замер. Та самая надпись. Он провёл пальцем по буквам, по своей фамилии. Потом достал нож и начал выцарапывать ниже:

«Я остался один, Степанчиков и Жунтяев погибли. Немцы в самой церкви. Осталась последняя граната, но живым не дамся. Товарищи, отомстите за нас».

Опустил нож. Провёл пальцем по свежим буквам. Хотел поставить дату — и понял: не помнит. Числа стёрлись. Только ощущение вечности.

Потом сел у стены, прислонился спиной к холодному камню и закрыл глаза.

И вдруг понял: капли больше не падают.

Он прислушался. Тишина. Та самая мерная, неотступная дробь, которая отсчитывала его жизнь все эти дни, — исчезла. Он не знал, когда это случилось. Может, вчера. Может, минуту назад. Он просто сидел и слушал пустоту.

Время вышло.

Сколько прошло времени — он не знал. Может, час. Может, несколько. Когда он открыл глаза, за узким окном на втором ярусе был серый вечер. Внизу, во дворе — немцы.

Он поднялся. Медленно, тяжело. Ступенька за ступенькой спустился по лестнице.

Внизу было тихо. Только ветер задувал в пролом, шевелил пыль на полу. Иванов остановился у выхода, прислушался. Снаружи — голоса. Чужие, рваные. Они смеялись.

Он знал, что это — конец. Он не боялся. Нечего было бояться — всё уже случилось. Он смотрел на немцев, на серое небо, на дым.

Нащупал гранату на поясе. Снял, посмотрел на неё. Она была тёплая от тела. Лежала в ладони, тяжёлая, надёжная. Проверил чеку.

Повернулся к пролому. За ним был тихий вечер. Немцы. Они не знали, что он здесь. Они не знали, что он ещё жив. Им казалось, что всё кончено. Что в крепости никого не осталось.

Выдернул чеку. Сжал гранату в руке и шагнул в пролом.

Ветер пахнул в лицо — сырой, с запахом воды. На секунду остановился. Там, за стенами, текла Мухавец. Вода, которую он не мог достать. Степанчиков лежал у стены. Жунтяев — у канала. А он здесь.

Вышел на площадь. Посмотрел на небо. На серое, низкое небо. Шёл медленно, спотыкаясь, но держась прямо. И вспоминал Москву, улицу, мать у печи, запах хлеба. Знал, что они не увидят его. Но хотел, чтобы они знали. Чтобы о них помнили.

Немцы заметили его не сразу. Потом кто-то крикнул. Они подняли головы, насторожились. Тот, что в фуражке с высокой тульей, что-то крикнул по-немецки, отрывисто — и другие захохотали.

Иванов шёл. Медленно. Спотыкаясь. Он видел их лица — ухмыляющиеся, сытые, уверенные.

Пуля щёлкнула рядом — по камню, высекла искру. Он не остановился. Вторая очередь — слева, взметнула пыль. Они стреляли мимо, не по нему, играя. Ещё одна очередь рядом. Ещё — и он почувствовал удар. Нога подкосилась, он упал на колено, потом на бок. Боль не пришла — только тяжесть, мокрая и горячая, разливающаяся по штанине.

Он лежал на спине, глядя в серое небо. Немцы шли к нему. Медленно, вразвалочку, переговариваясь, смеясь. Они не торопились. Они хотели посмотреть ему в глаза, когда он начнёт просить, умолять, скулить.

Иванов смотрел на них. На их лица. На их улыбки. На их сапоги, ступающие по битому кирпичу.

Они подходили всё ближе. Тот, что в фуражке, достал сигарету, прикурил. Посмотрел на Иванова, ухмыльнулся, что-то сказал по-своему, лающе, как псина.

Иванов видел его глаза. В них было любопытство. Животное, холодное любопытство.

Немец наклонился над ним. Хотел ещё что-то сказать, но увидел гранату.

Иванов посмотрел на небо. Вспомнил ту надпись: «Умрём, но не уйдём».И свои. «Нас было трое... Я остался один...».Теперь всё сходится. Он — последняяграната.

Разжал пальцы. Рычаг с сухим щелчком отскочил.

Закрыл глаза. И улыбнулся.

Послесловие

В основе этого рассказа — реальные надписи, найденные на стенах Брестской крепости после войны. Их оставляли люди, которые знали, что умирают.

«Нас было пятеро: Седов, Грутов И., Боголюб, Михайлов, Селиванов В. Мы приняли первый бой 22.VI.1941 г. — 3.15 ч. Умрём, но не уйдём!»

«Нас было трое москвичей — Иванов, Степанчиков, Жунтяев, которые обороняли эту церковь, и мы дали клятву — не уйдём отсюда. 1941 год. Июль».

«Я остался один, Жунтяев и Степанчиков погибли. Немцы в самой церкви. Осталась последняя граната, но живым не дамся. Товарищи, отомстите за нас. 1941 г.»

И ещё одна, найденная в 1952 году, на стене казармы 132-го отдельного батальона конвойных войск НКВД:

«Я умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина. 20/VII-41».

Эти надписи — подлинные. Фамилии Иванов, Степанчиков и Жунтяев известны из реальной надписи на стене бывшей церкви. Однако установить их личности и судьбы пока не удалось. Но их голоса, выцарапанные на камне, остались с нами. Голоса тех, кто не сдался.

22 июня 1941 года в 3 часа 15 минут по крепости был открыт артиллерийский огонь. Против 8 тысяч защитников стояли 17 тысяч солдат 45-й немецкой пехотной дивизии. Крепость должна была пасть через несколько часов. Она держалась почти месяц — до 20 июля 1941 года.

Голоса из камня. Они не просили пощады. Они прощались. Надписи остались. И мы их прочитали.

Автор не знает, что именно чувствовали эти люди в последние часы. Поэтому в рассказе изменены обстоятельства, а их мысли и диалоги — не исторический документ, а попытка представить, что происходит в человеке, который пишет последнее слово.

Глава 2

«Я не трусЪ»

(Основано на неотправленных письмах, найденных поисковым отрядом «Долина» в районе Демянского котла, 2003г. - 2016г.)

Снег проседал под ногами с влажным шипением. Коля Устинов стоял у бруствера, запрокинув голову, и смотрел на серую морось, висящую над лесом. Оттепель пришла в середине марта, и теперь всё вокруг — траншеи, землянки, трупы — медленно уходило в болото. Вода стояла на дне окопов по щиколотку, мутная, ржавая. Сапоги не просыхали третью неделю. Кожа на ступнях побелела и отслаивалась лоскутами.

Им было известно, что в конце февраля они замкнули кольцо вокруг семи немецких дивизий. Но немцы получали помощь по воздуху и готовили удар на прорыв. В конце апреля немецкая группировка нанесла удар и пробила на запад узкий коридор у Рамушево. Теперь фронт сместился, и их рота, оказавшаяся на острие этого удара, была отрезана от основных сил. Они окопались на высотке, прикрывая фланг, и ждали — ждали, что советские дивизии сейчас контратакуют и захлопнут эту рамушевскую горловину. Но контратака запаздывала, а немцы, просочившиеся через прорыв, начали зачищать тылы.

Справа, в нише, вырытой в стенке траншеи, сидел Вася. Ему только исполнилось девятнадцать, но лицо у него было стариковское — серое, заострившееся. Он чистил затвор винтовки, не глядя на руки, и монотонно, как молитву, повторял:

— Жрать. Жрать. Жрать.

Коля вытащил из кармана шинели последний сухарь. Твёрдый, как камень, с зелёной плесенью по краям. Разломил пополам. Протянул половину Васе. Тот впился в неё дёснами и замер.

Коля смотрел на него. Вася не жевал. Просто держал сухарь у губ, и на серую корку капало красное. Медленно. Капля. Ещё капля.

— Ты чего? — спросил Коля.

Вася опустил руку. Сухарь выпал в грязь. Кровь текла из угла рта, стекала по подбородку, и Вася не вытирал. Смотрел на Колю пустыми, очень светлыми глазами.

— Зубы, — тихо сказал Вася. Голос был глухой, как из-под земли. — Все выпали.

У Фёдора зубы начали выпадать ещё неделю назад — тот сплёвывал их в снег, ругался шёпотом, а потом перестал. Потому что на место выпавших пришла боль, тупая, ноющая, от которой не спасала даже махорка. Махорки, впрочем, тоже не было.

Коля отвёл взгляд. Он знал: Вася умер ночью. Умер во сне, замёрз, просто перестал дышать. Сам закрыл ему глаза, сам вытащил из-под головы вещмешок, чтобы кому-то ещё пригодился. Но сейчас Вася сидел рядом, протягивал руку за сухарём, и кровь текла, и это было правильно. Потому что грань между теми, кто ещё дышит, и теми, кого уже нет, истончилась в этом болоте до паутины.

— Прости, — ответил Коля. — Больше нет ничего.

Вася кивнул и замолчал. Так и сидел — молча, с красным подбородком, глядя в стенку окопа.

Сам он есть не стал. Спрятал свою половину обратно. Голод давно превратился в тупое гудение под ложечкой, и это гудение можно было обмануть, если не делать резких движений.

Вместо еды он достал тетрадный листок, сложенный вчетверо, и огрызок химического карандаша. Пристроил бумагу на прикладе винтовки и замер. О чём писать? О том, что от роты остался он один? О том, что патронов по две обоймы на ствол? О том, что Фёдор, вологодский молчун, вчера полез за валежником — печурку надо было топить хоть чем-то, иначе к утру закоченели бы все, — и получил пулю в бедро? Как его тащили обратно через бруствер, как он мычал сквозь зубы, а кровь толчками уходила в снег, и пока доволокли — он уже не дышал. Глаза остались открыты. Вася их закрыл. Фёдор всё смотрел в серое небо, даже мёртвый.

Нет. Не об этом.

«Я жив остался один»,— вывел он карандашом. Карандаш скрипел, крошился. Буквы выходили бледные, как тени.

— Вась, — спросил он, не оборачиваясь. — Ты курить хочешь?

— Хочу.

— И я хочу. А нечего.

Слева, где раньше была ячейка Миши, что-то зашуршало. Коля поднял голову.

Миша сидел на корточках, спиной к брустверу, и чистил затвор. Точно так же, как чистил его позавчера, когда ещё был живой. Когда осколок мины ещё не вошёл ему под каску — маленький, с ноготь величиной, но прямо в висок. Коля сам оттащил его тогда в воронку, сам присыпал снегом, потому что мёрзлая земля и лопат