Нормально же общались

— Поверила?

— Почти. Пока не пришёл сегодня и не сел на кухне так, будто три года — это отпуск без последствий.

— А сегодня?

— Сегодня я села с ним на кухне и поняла, что всё это дерьмо — неправда.

— А что правда?

Лера смотрит на свои руки. Кольцо блестит в тусклом свете. Она сжимает его так, будто пытается вдавить в палец.

— Правда в том, что я до сих пор жду, когда он сделает этот грёбаный шаг. И ненавижу себя за это.

Ира молчит. Тянет её за рукав.

— Пойдём, — говорит. — Надо выпить.

— Я пью.

— Надо выпить больше.

Лера усмехается.

Они встают. Лера поправляет свитер, проводит рукой по волосам. Смотрит в сторону кухни.

Там свет. Там он.

— Ира, — говорит она.

— М?

— Если я сейчас сделаю что-нибудь глупое

— Остановить?

— Нет. Просто не говори «я же тебя предупреждала».

— Не скажу.

— Обещаешь?

— Нет.

Лера улыбается. Почти по-настоящему.

История, которую она рассказывала людям, сегодня треснула. Не развалилась, нет. Ещё держится.

Но Лера знает: скоро она рассыплется.

И это, наверное, правильно.

Глава 4. История, которую рассказываю я

Макс вышел на крыльцо, потому что в доме стало нечем дышать. Не от духоты — от людей. От того, что каждые пять минут кто-то подходил, хлопал по плечу, спрашивал: «Как дела, старый?» И надо было отвечать. Улыбаться. Делать вид, что всё нормально.

А у него ничего не было нормально с той секунды, как она сказала «Привет».

Он опёрся о перила. Сыро. Ноябрьская гадость. Фонарь во дворе освещает кусок мокрой травы и скамейку, на которой никто не сидит. Ветер дует в лицо, но легче не становится. Он сунул руки в карманы куртки — пальцы ледяные, но это хотя бы отвлекает.

— Курить есть? — голос сзади.

Макс обернулся. Егор. Само собой. Кого ещё принесёт в самый неподходящий момент.

— Не курю.

— А зря. Выглядел бы сейчас очень драматично. С трубкой, как дядюшка из английского кино.

— Отвали.

— Не отвалю. — Егор встал рядом, тоже сунул руки в карманы, но как-то более расслабленно. — Ты как?

— Нормально.

— Угу. И Лера сказала «нормально». Вы там, на кухне, прям синхронизировались.

Макс сжал челюсть. Слышно, как скрипнули зубы.

— С чего ты взял, что мы были на кухне?

— А что, не были?

Егор смотрит с лёгкой усмешкой, но глаза серьёзные. Он всегда так смотрит — будто знает про всех всё, а остальные просто не доросли. Макса это бесит. Но спорить бесполезно.

— Были, — говорит он. — И что?

— Ничего. Просто вы оба выглядели так, будто участвуете в переговорах без права на ошибку. Такие лица бывают у людей, которые собираются разорвать контракт, но не могут найти подходящую фразу.

— Не твоё дело.

— Моё, — Егор достаёт из кармана зажигалку, крутит в пальцах. Колесико щёлкает, но огня нет. — Ты мой брат. А она ну, она мне нравилась. Нормальная девка. Без королевских закидонов.

— Она не «девка».

— О, язык поплыл. — Егор усмехается. — Значит, ещё не всё потеряно.

Макс молчит. Смотрит в темноту. Пар изо рта смешивается с сырым воздухом. В горле пересохло.

— Слушай, — Егор поворачивается к нему, щёлкает зажигалкой уже в третий раз, без толку, — я не лезу, но

— Но всё равно полезешь.

— Ну да. Привычка. — Егор пожимает плечами. — Что у вас произошло тогда? Она мне всегда казалась нормальной. Даже слишком. Такие девки обычно либо через год уходят к алкашам, либо сами становятся психопатками. А она вроде держалась. До сегодняшнего вечера.

Макс проводит рукой по затылку. Пальцы дрожат — от холода или от нервов, он не понял. Жест, который выдает его, когда он не знает, что сказать.

— Ничего не произошло. В том и дело.

— В смысле?

— В прямом. Мы просто перестали. Она написала коротко. Я не ответил.

Егор присвистывает.

— И всё? Три года молчания, потому что ты не ответил на сообщение?

— Она не хотела продолжать.

— А ты спросил?

Макс смотрит на него. В глазах Егора — не насмешка, а что-то похожее на усталость.

— Ты спросил у неё, чего она хочет? Или ты сам всё решил, как обычно?

— Я

— Вот именно. — Егор кивает. — Ты. Ты всегда решаешь за других. Думаешь, что так лучше. А потом выясняется, что лучше было бы просто спросить. Ты лучше решаешь чужие проблемы, чем свои. Это уже семейное.

Макс сжимает кулаки. Три года он убеждал себя, что поступил правильно. Что уважал её выбор. Что не лез туда, где его не ждут.

А сейчас Егор — Егор, который вечно всё превращает в цирк, — говорит ему правду в лицо, и она звучит как пощёчина.

— Иди ты, — тихо говорит Макс.

— Пойду. — Егор хлопает его по плечу, и этот хлопок тяжелее, чем обычно. — Но ты подумай. Ладно? А то выглядишь как человек, который потерял что-то важное, а сам даже не понял, что это было.

Он уходит. Макс остаётся один.

Наконец-то.

Макс садится на крыльцо. Сырые доски. Холод пробирается сквозь джинсы, но он не встаёт. Смотрит на дом — свет в окнах, силуэты. Там, внутри, люди смеются, спорят, пьют. Обычная жизнь. А он сидит здесь, как дурак, и думает о ней.

О том вечере. О том, как всё сломалось.

Он прокручивает тот разговор. Снова. В сотый раз.

Она была странная. Более нервная, чем обычно. Говорила быстро, часто пила вино, смеялась не вовремя — тот самый смех, который он не мог забыть, потому что он был не её. Напускной. Он тогда подумал: устала. Работа. Жизнь. Вся эта хрень.

Они сидели на кухне. Она смотрела в кружку. Крутила кольцо — сейчас он понял, что это был признак тревоги, а тогда не придал значения. Он ждал. Она открыла рот. Потом закрыла. Потом сказала: «Я»

И замолчала.

Страх вылез у него не словами, а в голосе: он заговорил плоско, как будто закрывая трещину, которую боится увидеть. Он испугался не слов — он испугался того, что за этими словами придётся отвечать иначе, чем креслом и планом.

Он начал говорить. Про то, что всё будет хорошо, что не надо паниковать, что она сильная, справится.

Он думал, это поддержка. Он думал, он помогает.

А она вдруг замолчала. Совсем. Посмотрела на него — и в её глазах что-то погасло. Не резко, не хлопком — а как догорающая лампочка: ещё секунду тлеет, а потом темно.

«Я пойду», — сказала она.

И ушла.

А потом написала: «Ок. Тогда всё нормально.»

Он прочитал это сообщение раз двадцать. Сидел в своей квартире, смотрел на экран, прокручивал возможные ответы.

«Останься.» — Нет, она уже ушла.

«Давай поговорим.» — Она не хочет. Она написала коротко, сухо.

«Я» — И что дальше? Что он мог сказать?

Он ничего не сказал. Потому что прочитал её «Ок» как черту, как дверь, которую не стоит открывать. Это было удобнее, чем спросить.

Он не спросил — и в этой тишине он нашёл себе оправдание: «Она решила. Надо уважать».

И он уважал три года.

Каждый день он убеждал себя, что поступил правильно. Что не стал тем придурком, который не слышит «нет». Что он взрослый человек, который умеет принимать чужое решение.

Только одно «но»: он никогда не спросил, правильное ли это было решение.

Для неё.

Макс встаёт, проходит по двору. Ноги сами несут к окну гостиной. Он заглядывает внутрь. Лера сидит на диване с Ирой, что-то говорит, жестикулирует. Она выглядит живой. Не такой, как на кухне. Там она была зажатой, сухой. А сейчас — как будто отпустила.

Или как будто делает вид.

Она крутит кольцо. То самое. Он помнит это кольцо — она носила его всегда. И в тот вечер тоже крутила. А он не спросил почему.

— Идиот, — шепчет он. — Какой же ты идиот, Макс.

Он возвращается в дом, но не в гостиную — в пустую комнату на первом этаже. Там стоит старый диван, стопка книг, пыльный торшер. Андрей использует эту комнату как склад для всякого хлама.

Макс садится на диван, закрывает глаза.

История, которую он рассказывал людям, была проста и удобна.

Они встречались. Нет, не встречались. Просто иногда были рядом. Ей было хорошо. Ему — тоже. Но она хотела большего. Чего-то, что он не мог ей дать. Потому что он — это он. А она — она. И когда она поняла, что он не изменится, она ушла.

Логично. Честно. Без крови.

Макс рассказывал эту историю коллегам, друзьям, даже себе. Особенно себе.

Он не врал. Правда, он просто не договаривал.

Не договаривал о том, как он ждал её сообщений. Как перечитывал каждое, вчитываясь в слова, которые можно было прочитать по-разному. Как убеждал себя, что не может сделать шаг, потому что она первая отстранилась.

Он помнил их первую встречу. Помнил, как она пошутила про его серьёзное лицо. Как он улыбнулся — впервые за долгое время. Помнил, как она смотрела на него, когда думала, что он не видит.

И как он делал вид, что не замечает.

Потому что если бы он заметил, пришлось бы что-то делать. А он не умел делать «что-то» в таких вещах. Он умел проектировать здания, умел решать споры, умел чинить краны и собирать мебель. А с чувствами — полный провал.

Он думал, что если не давить, не требовать, не навязываться — это и есть уважение. Он думал, что любовь — это когда не мешаешь человеку дышать.

А потом она перестала писать.

И он решил: ну вот. Значит, так надо.

В дверь заглядывает Андрей.

— Ты чего тут? — спрашивает именинник. — Все в гостиной.

— Отдыхаю от людей.

— Понятно. — Андрей садится рядом. — Слушай, Макс. Я не лезу, но

— Все лезут сегодня.

— Потому что ты выглядишь так, будто у тебя внутри всё сломалось. А я тебя давно знаю. Ты такой, когда речь о Лере.

Макс молчит. Андрей молчит тоже. Только слышно, как в соседней комнате гудит холодильник.

— Я видел её лицо, когда она приехала, — тихо говорит Андрей. — Её глаза, когда она увидела тебя, не были пустыми — они были испуганы, как будто она ожидала шаг, который так и не сделали.

— Откуда ты — начинает Макс.

— Я не слепой. — Андрей пожимает плечами. — И вы оба не умеете врать так хорошо, как вам кажется.

Макс смотрит в пол.

— И что ты предлагаешь?

— А что тут предлагать? — Андрей встаёт. — Иди на кухню. Сядь. Скажи что-нибудь. Хуже уже не будет, правда. Три года молчали — больше некуда.

Он уходит. Макс остаётся один.

Он сидит на диване, смотрит в потолок. В голове — каша. Три года он прятался за «уважай выбор». Три года он делал вид, что ему всё равно.

А сейчас, сидя в этой пыльной комнате, он наконец признаёт правду: он не уважал её. Он просто боялся.

Боялся, что она скажет правду. Боялся, что он не сможет ответить. Боялся быть недостаточным. И спрятался за этим чёртовым «уважай выбор».

А она, может, ждала. Всё это время.

Он вспоминает её лицо на кухне сегодня. Напряжённое. Защитное. Глаза, которые смотрят и не смотрят. И эту фразу: «Ты опять задаёшь вопрос, на который не хочешь слышать ответ».

Она ждала. Три года. А он даже не спросил, чего она хочет на самом деле.

Макс встаёт. Подходит к окну. Смотрит в темноту. Ветер колышет голые ветки за стеклом.

Всё, что он рассказывал людям, — удобная ложь. В которой он герой, уважающий чужой выбор. Но правда была проще и страшнее: он просто не остался. Не потому что она не хотела. А потому что он струсил.

Он не спросил: «Ты точно этого хочешь?»

Он даже не написал тот единственный вариант, который прокручивал в голове: «Не уходи. Давай просто поговорим.»

Он не написал. И в этом его тихом «ничего» он нашёл себе оправдание на три года.

Макс выдыхает. Смотрит на свои руки. Часы на запястье показывают начало двенадцатого. В доме всё ещё шумно. Она всё ещё там.

— Дурак, — говорит он себе. — Ты просто дурак.

Он выходит из комнаты. Идёт по коридору. Мимо гостиной, где смеются люди. Мимо лестницы, где висят чужие куртки. К кухне.

Шаги тяжёлые. Сердце колотится где-то в горле.

Кухня пуста. Только чайник на плите и две кружки на столе — их, с прошлого раза. Макс смотрит на них, и внутри что-то сжимается. Одна кружка чуть сдвинута — её, наверное, мыли, но не убрали.

Он садится на табурет, кладёт руки на стол. Пальцы не слушаются. Он сжимает их в замок, потом разжимает. Проводит большим пальцем по шву на столешнице.

Сзади — скрип половицы.

Она не вошла. Просто встала в дверях.

— Ты здесь, — говорит Лера.

— Здесь.

Она не двигается. Молчит. Потом делает шаг. Ещё один. Садится напротив.

Под светом лампы видно, как побледнели её губы. Она не смотрит на него — смотрит на кружку.

— Чаю? — спрашивает Макс. Голос сел, он откашливается.

— Давай.

Он встаёт, идёт к чайнику. Наливает воду, включает плиту. Ждёт. Пауза затягивается. Слышно, как за стенами кто-то смеётся — далёкий, приглушённый звук.

— Я много думал, — говорит он, не оборачиваясь.

— О чём?

— О том вечере.

— Каком?

— Ты знаешь каком.

Она молчит. Вода закипает, чайник щёлкает, выключается. Макс заливает кипяток в кружки. Ставит одну перед ней.

Лера берёт кружку двумя руками, но не пьёт. Смотрит на пар.

— Я тогда струсил, — говорит он. — Понял?

Она поднимает взгляд.

— Поняла.

— И давно?

— Догадывалась. Но ждала, когда ты сам скажешь.

Макс садится напротив. Кружка в его руках дрожит — он не может это контролировать. Он ставит её на стол, чтобы не видно было.

— Три года, — говорит он. — Я убеждал себя, что поступил правильно.

— А сейчас?

— Сейчас — нет.

Лера сжимает кружку. Её пальцы белеют на керамике.

— Почему? — спрашивает она. — Почему сейчас, а не тогда?

— Потому что тогда я боялся. А сейчас — он запинается, — сейчас, кажется, боюсь ещё сильнее. Но понимаю, что больше не могу молчать.

Она опускает взгляд. Губы сжаты. Чайник, остывая, издаёт лёгкий треск.

— Ты хоть понимаешь, как это было? — голос Леры тихий, почти шёпот.

— Понимаю.

— Нет. Не понимаешь. Ты не представляешь, как я сидела и ждала, что ты напишешь. Как перечитывала твоё молчание.

— Я не

— Ты не написал. Ты даже не спросил, зачем я написала «нормально». Ты просто решил, что всё.

Макс сжимает кулаки под столом. Ногти впиваются в ладони.

— Я был дураком.

— Да. — Лера на секунду закрывает глаза. — Был. И я была дурой. Но это не значит, что всё можно просто взять и начать сначала.

— А что значит?

Она молчит. Пьёт чай. Горячий, слишком горячий — она морщится, но не ставит.

— Не знаю, — говорит она наконец. — Но мы здесь. Пьём чай. И это уже что-то.

Макс кивает.

Они сидят в тишине. Неловкой, живой. Где-то за дверью шаги — кто-то прошёл мимо, не заходя.

— Лера, — он говорит тихо, — я хочу попробовать. Не сделать вид, что ничего не было. А попробовать по-другому.

— Как?

— Не знаю. Говорить. Не угадывать. Не прятаться за «ок».

Она долго молчит. Смотрит на свои пальцы, обхватившие кружку. Они чуть заметно дрожат.

— Ладно, — говорит она. — Попробуем.

Где-то внизу, в гостиной, снова раздаётся смех — громкий, свободный. Дверь на кухню остаётся открытой. Сквозняк колышет занавеску.

Макс не двигается. Смотрит на неё.

Она не сказала «да». Не сказала «нет». Её молчание — как рука, сжимающая бокал. Хрупкое, но удерживающее.

Они оба ещё не знают, что будет дальше.

Но чайник остыл. А они всё сидят.

Глава 5. У нас ничего не было

После чая на кухне Лера не знала, куда себя деть. Она вышла в гостиную, села на край дивана, взяла бокал с чем-то красным — уже не помнила, чьим. Внутри всё гудело. Не от вина. От того, что сказал Макс. И от того, что она ответила.

«Попробуем».

Что за хрень? Она сама не поняла, зачем сказала это. Просто вылетело. Как будто кто-то другой за неё решил.

Ира крутилась рядом, но не лезла. Молодец. Хотя по её лицу Лера видела: подруга горит от любопытства. Но молчала. Только иногда толкала плечом — то ли поддерживала, то ли проверяла, живая ли.

— Лер, — наконец сказала Ира, — у тебя лицо как у человека, который только что подписал договор с дьяволом.

— Примерно так.

— И как он?

— Нормально.

— О, класс, — усмехнулась Ира. — Словарный запас не меняется даже после переговоров на кухне.

Лера не ответила. Потому что не знала, что сказать. В голове была каша из «что он имел в виду», «зачем я согласилась» и «интересно, он сейчас тоже это переваривает».

Макс сидел в кресле у окна, смотрел в сторону, держал бокал с соком — не пил. Выглядел задумчивым. Или просто уставшим. Лера не могла разобрать.

— Ладно, народ! — Андрей хлопнул в ладоши. — Хватит сидеть как на похоронах. У меня день рождения, мать его, а не панихида.

Кто-то засмеялся. Кто-то крикнул «ура». Андрей достал из шкафа коробку с карточками.

— Будем играть. Вопросы. Кто не хочет — может идти на кухню и плакать там в одиночестве, но я не советую. Там заканчивается печенье.

— А есть условия? — спросил Димон.

— Условия простые: тянешь карту, читаешь вопрос, отвечаешь честно или не отвечаешь, но тогда пьёшь штрафной. Без вариантов.

— А если не хочу отвечать и не хочу пить?

— Тогда ты нытик и идёшь на кухню. Но без печенья.

Лера усмехнулась. Андрей умел создать атмосферу — дурацкую, но такую, где невозможно отказаться, не будучи занудой. Она не хотела быть занудой. Не сегодня.

— Давай, — сказала она. — Но если будут вопросы про секс, я ухожу.

— Не будут, — пообещал Андрей. — Ну, почти.

Ира фыркнула.

Все расселись. Кто-то на диване, кто-то на стульях, кто-то на полу, поджав ноги. Лера оказалась напротив Макса. Не специально. Но, чёрт, почему всё всегда так?

— Кто первый? — спросил Андрей.

— Я, — вызвался Димон. Потянул карту, прочитал: — Какое самое глупое решение ты принимал в этом году?

— Вступить в эту игру, — сказал кто-то.

Засмеялись. Димон пожал плечами, ответил что-то про покупку машины, которая сломалась через неделю. Обычно. Безболезненно.

Потом потянули другие. Вопросы были дурацкими — про любимые фильмы, про путешествия, про то, с кем бы ты хотел поужинать из исторических личностей. Лера почти расслабилась.

Почти.

Потом карта попала к ней.

— Читай, — сказал Андрей.

Лера взяла картонку. Прочитала про себя. Помолчала.

— Ну? — не унимался он.

— «Была ли у тебя любовь, о которой никто не знает?» — прочитала Лера ровным голосом.

Ира замерла. Макс, кажется, перестал дышать. Лера не смотрела на него. Смотрела на карту, как будто та могла исчезнуть.

— Ого, — сказала Настя, девушка из компании, которую Лера не очень знала. — Становится интересно.

— Не обязательно отвечать, — напомнил Андрей. — Можно выпить.

Лера взяла бокал. Сделала большой глоток. Вино оказалось кислым, почти невыносимым. Она не поморщилась.

Ира толкнула её локтем.

— Ты чего?

— Пью, — сказала Лера. — По правилам.

— Можно было ответить.

— А чего отвечать? Нет у меня такой любви. Всё как на ладони.

Она соврала. И все, кто знал её, поняли это. Ира отвела взгляд. Димон кашлянул. Кто-то пошутил про «девушки такие загадочные», но шутка повисла в воздухе и не долетела.

Макс не смотрел на неё. Но Лера видела, как он сжал подлокотник кресла. Пальцы побелели.

— Ладно, — сказал Андрей быстро. — Следующий. Макс, твоя очередь.

Макс не двинулся.

— Макс?

— Да. — Он потянулся к коробке, вытащил карту. Прочитал. Помолчал. — Есть вопрос. Другой.

— Какой? — спросил Димон.

— «Что ты скрываешь от окружающих?»

Тишина стала плотной. Не такой, как раньше — неловкой, а какой-то больной. Лера почувствовала, как у неё засосало под ложечкой.

Макс смотрел на карту. Потом на неё. Один короткий взгляд — и снова в сторону.

— Пью, — сказал он.

Взял свой стакан. Выпил залпом. Даже не поморщился.

— Тоже мне секреты, — пробормотал Димон, но как-то неуверенно.

— Дальше, — сказал Андрей. — Играем, народ.

Игра продолжилась. Но напряжение не ушло. Лера чувствовала его на коже. Каждый следующий вопрос — про сожаления, про ошибки, про то, что бы ты изменил, — бил рикошетом.

Она не смотрела на Макса. Но знала, что он смотрит на неё. Периферией. Украдкой. Как тогда, три года назад, когда ещё можно было всё исправить.

— Лер, — Ира наклонилась к уху, — ты как?

— Нормально.

— Опять это слово.

— А что ещё?

— Можно сказать «хреново». Или «хочу домой». Или «пошёл он на хер, этот Макс со своими картами».

Лера почти улыбнулась.

— Не могу. Я же сильная и независимая.

— Ага. Поэтому у тебя руки трясутся.

Лера посмотрела на свои пальцы. Кольцо крутилось без её участия. Точно. Трясутся.

Она спрятала руки под плед.

— Не трогай, — сказала Ира. — Я тебя прикрою.

— Чем?

— Придумаю что-нибудь. Например, скажу, что ты беременна и тебе нельзя волноваться.

— Ты идиотка.

— Знаю.

Они обе засмеялись. Тихо, чтобы никто не слышал. Но Макс, кажется, услышал. Он повернул голову и посмотрел на Леру так, что смех сразу кончился.

---

После игры все разбрелись. Кто-то на кухню, кто-то курить, кто-то просто стоять у окна и делать вид, что смотрит в темноту.

Лера осталась на диване. Ира ушла за добавкой.

Макс подошёл. Не сел рядом — встал напротив, заложив руки в карманы.

— У тебя всё хорошо? — спросил он.

— Ты серьёзно? — Лера подняла на него глаза. — Сейчас? После того, что было на кухне?

— А что было на кухне?

— Ты издеваешься?

Он молчал. Потом сел на край дивана, но достаточно далеко, не касаясь.

— Я не издеваюсь. Просто хочу убедиться.

— В чём?

— Что ты не пожалела.

Лера смотрела на него. На его лицо — уставшее, но какое-то открытое. Не такое, как обычно. Обычно он прятался за спокойствием, а сейчас, кажется, даже не пытался.

— Пока не пожалела, — сказала она. — Но вечер не кончился.

— Это точно.

Они помолчали.

— Ты тогда не ответила на тот вопрос, — сказал Макс.

— На какой?

— Про любовь, о которой никто не знает.

— А ты хотел, чтобы я ответила?

— Не знаю.

Лера усмехнулась.

— Если бы ответила, пришлось бы тебя назвать. А ты сидишь тут. Было бы неудобно.

Макс замер.

— Меня?

— Не ссы, — сказала Лера. — Шучу. Или нет.

Она не знала, зачем сказала это. Просто вырвалось. Может, от вина. Может, от усталости. Может, от того, что он сидел так близко, а она уже не могла притворяться.

— Лера

— Не надо. — Она подняла руку. — Давай без драмы. Мы уже поговорили. Всё сказали. Дальше — как получится.

— А если я хочу не «как получится»?

— А что ты хочешь?

Он посмотрел на неё. Долго. Так, что у неё зачесались ладони.

— Не знаю, — сказал он. — Но не этого.

— Чего — не этого?

— Этого. — Он обвёл рукой комнату. — Игры, вопросы, ответы, которые никто не говорит. Мы оба взрослые люди, а ведём себя как дети.

— Потому что дети честнее, — сказала Лера. — Они не умеют врать. А мы умеем.

Макс кивнул.

— И что делать?

— Жить дальше. — Лера пожала плечами. — Другого варианта нет.

Она встала, поправила свитер, хотела уйти. Но он вдруг взял её за руку. Не сильно, чуть выше запястья, там, где бился пульс.

— Не уходи, — сказал он.

Лера замерла.

— Сейчас?

— Сейчас.

Она села обратно.

— Ты дурак, — сказала она.

— Знаю.

— Я тоже дура.

— Знаю.

— И что теперь?

— Ничего, — он отпустил её руку. — Просто посидим.

Они сидели. В тишине. Не той, которая давит, а той, которая дышит.

Где-то в коридоре Ира крикнула: «Лера, ты где?»

— Здесь, — ответила Лера. — Уже иду.

Она встала. Посмотрела на Макса. Он не поднялся.

— Мы ещё поговорим, — сказал он.

— Знаю.

Она ушла.

В коридоре Ира смотрела на неё с подозрением.

— Ты какая-то

— Нормальная, — перебила Лера. — Всё нормально.

— Угу.

— Правда. Мы просто поговорили.

— И?

— И ничего. — Лера улыбнулась, но не криво. — Впервые за три года — просто поговорили. Без истерик, без «ок». И, блядь, уже легче.

Ира обняла её. Лера не сопротивлялась.

Внутри у неё было пусто. Но не больно. Как после того, как наконец вытащишь занозу. Пустота, которая обещает, что туда можно будет что-то положить.

Новое. Живое.

Не идеальное.

Она не знала, что будет завтра. Не знала, будут ли они вместе. Не знала, сможет ли он не уйти в следующий раз.

Но сегодня, на кухне у Андрея, они перестали врать.

Хотя бы друг другу.