Охота на тени

— Выглядишь как официант на похоронах, — оценила она мой костюм, выпуская струйку дыма в ночной воздух. — Галстук кривоват.

— Спасибо. Ты тоже ничего. Как королева на аудиенции.

— Я и есть королева, просто никто не догадывается. Идем. Я договорилась о встрече.

— С кем?

— С местным авторитетом. Зовут Маркус. Держит три гнезда в центре города и еще пару на юго-востоке. Формально нейтрален, неформально — его боятся даже те, кто старше его на сотню лет. Не Старый, но близко к тому. Если кто в этом городе и знает про Райнера — то он. И если он согласится говорить — считай, нам повезло.

Мы вошли в клуб. Внутри было темно, дымно и шумно. Дым стелился по полу, подсвеченный алыми и фиолетовыми прожекторами, как в дешевом хорроре. Играла музыка — что-то индустриальное, с тяжелым, вязким битом, от которого вибрировало в груди. На танцполе двигались тени. Буквально. Некоторые посетители не утруждали себя поддержанием человеческого облика и находились в полу-форме — размытые силуэты, удлиненные конечности, тени с глазами. Где-то слева мелькнули кожистые крылья — кто-то из младших ночниц решил покрасоваться. Где-то справа клацнули когти по барной стойке. В углу танцпола на мгновение вспыхнули красным чьи-то глаза.

Я машинально проверил пистолет под пиджаком. Лара перехватила мой жест и едва заметно покачала головой: не здесь.

Она провела меня через зал, сквозь толпу танцующих тел — некоторые из них были подозрительно холодными, когда я их задевал плечом. В задней части клуба находились отдельные кабинеты для приватных встреч. У двери нужного кабинета стояли двое охранников — одинаковые, как близнецы, с бычьими шеями и пустыми глазами. Скорее всего, големы, а не люди. Они проверили нас на оружие. Мой пистолет нашли сразу — один из охранников молча протянул руку, требуя отдать. Лара что-то шепнула ему на ухо, показав перстень на пальце. Охранник замер на секунду, потом кивнул и отступил. Нас пропустили.

Маркус сидел в массивном кожаном кресле, обитом темно-бордовой кожей, которая когда-то, возможно, была чьей-то шкурой в буквальном смысле. Огромный мужчина с лысой, как бильярдный шар, головой и густой черной бородой. На вид — типичный вышибала из лихих девяностых. На самом деле — упырь с двухсотлетним стажем, обращенный еще при Николае Первом. Он курил толстую кубинскую сигару и смотрел на нас с плохо скрываемым раздражением, смешанным с любопытством.

— Ветров, — прогудел он низким голосом, в котором слышался рокот басовых струн. — Я слышал о тебе. Ты тот самый псих, который стрелял серебром в лоб Райнеру Венскому на Старой бойне.

— Слухи быстро расходятся, — я сел без приглашения. Лара осталась стоять у двери, скрестив руки.

— В нашем мире — да, быстрее, чем ты успеваешь вытащить пулю из ствола. Полгорода уже обсуждает. Ты либо очень смелый, либо очень глупый. Серебряная пуля в лоб Старому из Первого Круга — это же надо додуматься. Это как плевать в лицо Ниагарскому водопаду.

— У меня не было времени на переговоры. Он только что убил человека.

— Одного? — Маркус хмыкнул. — Одного человека? Да в этой Москве каждый день умирают сотни. Ты за каждым так гоняешься?

— Я гоняюсь за теми, кто убивает на моем участке.

— Участок, — он покатал слово на языке. — Ты говоришь как мент. Хотя... ты же и есть мент. Странный мент, который видит то, чего не видят другие, но все равно мент. Ладно. Зачем пришел?

Лара шагнула вперед, и Маркус перевел взгляд на нее. Что-то промелькнуло в его темных, почти черных глазах. Не уважение — до уважения было далеко. Скорее, профессиональная опаска. Лара была не простым человеком, и он это чувствовал каждой клеткой своего немертвого тела.

— Маркус, мы не за этим пришли, — сказала она спокойно, но в голосе звенела сталь. — Ты знаешь, зачем мы здесь. Не трать наше время и свое.

Маркус затянулся сигарой, выпустил густой клуб дыма в потолок.

— Знаю, — сказал он, глядя на тлеющий кончик сигары. — Вы ищете гнездо Райнера.

— И того, кто ему помогает, — добавил я. — Того, кто открыл ему дорогу в Москву.

В комнате повисла пауза. Где-то за стеной ухал бас — музыка в клубе сменилась на что-то еще более мрачное. Маркус докурил сигару, раздавил окурок в тяжелой хрустальной пепельнице и вздохнул. Тяжело, по-человечески. Хотя человеком он не был уже два столетия.

— Я не могу вам помочь, — сказал он наконец.

— Не можешь или не хочешь? — я подался вперед.

— Не хочу. Разница небольшая. Результат для вас один.

— Почему?

— Потому что Райнер — Первый Круг, — Маркус откинулся в кресле, и кожа жалобно скрипнула. — Если он узнает, что я сдал его гнездо, он придет за мной. И за моими людьми. За всеми, кто мне дорог. А я, знаете ли, люблю своих людей. Они мне как семья. И себя люблю тоже. Я не для того двести лет выживал среди дневных хищников, чтобы кончить свои дни из-за чужой войны.

— А если Райнер начнет войну, он убьет не только твоих людей, — сказала Лара, и ее голос стал тихим, почти интимным. — Он убьет всех. Включая тебя. И включая меня. Старые не разбирают, кто перед ними. Для них нет нейтральных, нет союзников, нет попутчиков. Для них все — еда. Или ты думаешь, что для него ты особенный? Что он пощадит твои гнезда, потому что ты ему симпатичен? Он улыбнется тебе так же ласково, как улыбался Ветрову на бойне, а потом выпьет тебя до дна вместе со всей твоей «семьей».

Маркус помрачнел. Желваки заиграли на скулах, пальцы сжали подлокотники кресла. Видно было, что эта мысль уже приходила ему в голову. И не раз.

— Мне нужно подумать, — сказал он, но голос уже был неуверенный.

— У нас нет времени думать, — отрезал я. — Каждую ночь он убивает. И будет убивать чаще. Ты знаешь это не хуже меня. Ты знаешь, как ведут себя Старые на новой территории. Сегодня один труп на Тверской, завтра три в Марьиной Роще, через неделю — десять в метро. А потом он начнет переманивать молодых из твоих гнезд. Они пойдут за ним. Молодые всегда идут за сильным.

Маркус долго молчал. В тишине было слышно, как вибрирует музыка за стеной и как скрипит кожа кресла под его пальцами. Потом он поднялся — грузно, медленно, как большой зверь, который не привык суетиться. Подошел к столу, выдвинул тяжелый дубовый ящик, порылся внутри. Достал сложенный вчетверо лист бумаги — обычной, слегка пожелтевшей.

— Это адрес, — сказал он, протягивая лист мне. — Заброшенная водонапорная башня за Третьим кольцом. Промзона, куда даже бомжи не суются. Там его дневное убежище. Днем он спит. Днем он уязвим. Днем у вас есть шанс — хотя бы теоретический.

Я взял лист. Бумага была холодной, словно из морозильника. Адрес был написан корявым, торопливым почерком — видно, что рука дрожала.

— И еще, — добавил Маркус, понизив голос почти до шепота. — Тот, кто ему помогает. Вы хотели знать — слушайте. Это кто-то из Инквизиции. Я не знаю имени, и лучше бы мне его никогда не узнать. Но знаю точно — это высокий чин. Очень высокий. Из тех, кто сидит в закрытых кабинетах и принимает решения, которые меняют судьбы. Так что будьте осторожны. Ваши собственные могут ударить в спину в самый неподходящий момент.

Он посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде читалось что-то похожее на мрачное уважение.

— И Ветров... — он помедлил. — Если выживешь после всего этого — заходи. Выпьем. Не кофе, а что-нибудь серьезное. Ты мне нравишься. Жалко будет, если тебя убьют.

— Договорились, — я убрал лист во внутренний карман, туда же, где лежал пистолет. — С меня выпивка.

Мы с Ларой вышли из клуба тем же путем — через танцпол, где все так же извивались тени под индустриальный рев. На улице было темно и холодно. Дождь кончился, но асфальт блестел в свете фонарей. Где-то далеко, за Садовым, выла сирена. Обычный московский звук, часть городского фона. Но сейчас он казался зловещим — будто предупреждал о чем-то.

— Завтра идем на штурм, — сказал я, глядя на огни Таганки.

— Дневная охота, — кивнула Лара, закуривая очередную сигарету. — Редкий случай. Упыри беспомощны днем, это всем известно. Солнечный свет для них — смерть.

— Если их не охраняют.

— А их будут охранять. Можешь не сомневаться. У такого, как Райнер, наверняка есть верные цепные псы, которые не боятся дневного света. Обращенные, полукровки, а может, и обычные люди за хорошую плату.

— Значит, нужен план.

— Будет план, — Лара выдохнула дым в темное небо. — Не переживай. У меня уже есть пара наработок. Завтра утром соберемся у меня, обсудим детали. Захвати свой ствол, захвати серебро и захвати мозги. Понадобятся все три пункта.

Она села в такси — черный «Мерседес» с тонированными стеклами, который материализовался из ниоткуда, — и уехала, оставив за собой только запах табачного дыма и дорогих духов.

Я остался стоять на тротуаре. В кармане лежал сложенный лист с адресом. В другом кармане — пистолет с серебряными пулями и двумя заговоренными патронами. На скуле ныл синяк. В боку стреляло при каждом вдохе.

Где-то в городе, в промзоне за Третьим кольцом, в заброшенной водонапорной башне, спал мертвым сном Райнер. Старый. Бессмертный. Уверенный в своей абсолютной неуязвимости. Он развлекался с Москвой, как кошка с мышью, считая, что никто не посмеет ему помешать.

Завтра в полдень я собирался доказать ему, что он ошибается.

Я поднял воротник плаща и пошел к метро. Ночь пахла бензином, прелой листвой и опасностью. Самой обычной московской ночью.

Глава 6.

Водонапорная башня стояла в промзоне за Третьим кольцом, как гнилой зуб в пасти старого великана.

Место было глухое, забытое и богом, и городскими властями. Заброшенные склады с выбитыми окнами тянулись вдоль разбитой дороги. Ржавые контейнеры громоздились друг на друге, образуя лабиринты, в которых можно было плутать часами. Битый кирпич и осколки стекла хрустели под ногами. Фонари здесь не горели — то ли местная шпана разбила плафоны из хулиганских побуждений, то ли коммунальщики просто забыли о существовании этого района. Светало. Небо на востоке наливалось серым, грязным, как разведенный технический спирт, — ни намека на розовый или золотой. Москва вообще редко балует красивыми рассветами.

Мы с Ларой сидели в моей машине, припаркованной за покосившимся ангаром, метрах в двухстах от башни. Двигатель я заглушил, чтобы не привлекать внимания. В салоне было холодно — печка не справлялась с ноябрьской сыростью. Я курил, стряхивая пепел в пустую банку из-под энергетика. Лара на пассажирском сиденье перебирала какие-то амулеты, висевшие у нее на поясе связками, как брелоки у школьницы. Крошечные мешочки с травами, серебряные фигурки, пузырьки из темного стекла. Ее пальцы двигались быстро и точно — сказывались десятилетия практики.

— Сколько их там? — спросил я, разглядывая башню в лобовое стекло. Кирпичная, приземистая, с ржавой винтовой лестницей, опоясывающей внешнюю стену. Окна-бойницы темнели, как пустые глазницы.

— По моим данным, от пяти до восьми, — ответила Лара, не отрываясь от своего занятия. — Молодые. Обращенные недавно, максимум несколько лет. Райнер их натаскивает.

— Как сторожевых псов?

— Как армию, — она наконец подняла глаза. — Ты до сих пор не понял? Он же не просто так в Москву приехал, Максик. Он строит гнездо. Полноценное, иерархическое, с жесткой структурой. А гнездо — это не десяток молодых, которых можно перебить за одну ночь. Это десятки, а потом и сотни упырей. Через месяц здесь будет не башня, а крепость. А через два — плацдарм для наступления.

Я затушил сигарету о край банки и начал проверять снаряжение. Пистолет — начищен, смазан, патронник чист. Запасные обоймы — три штуки, в каждой по девять серебряных пуль. Нож с серебряным лезвием в ножнах на бедре — старый, проверенный, с рукоятью из мореного дуба. Пара световых гранат — старая, почти забытая разработка Инквизиции, запрещенная к широкому применению из-за «негуманности». Они выжигали нежити глаза и на какое-то время полностью дезориентировали. Лара расщедрилась утром, выложив их на стол без особых комментариев.

Сама Лара была вооружена, на первый взгляд, странно. Деревянный посох с резными рунами по всей длине — некоторые горели тусклым синим светом. Пучки сушеных трав, перевязанные красной нитью. Пузырек с мутной жидкостью, которую она заткнула за пояс. Выглядело все это как реквизит для ролевой игры или антураж для гадания на Хэллоуин. Но я знал, что ее магия работает. Видел раньше. И никогда не хотел оказаться по ту сторону ее заклинаний.

— Идем, — сказала она, открывая дверь машины.

— План?

— Заходим тихо. Я глушу сенсорику — упыри не почувствуют нас, пока не увидят своими глазами. Если наткнемся на охрану, ты стреляешь, я прикрываю. Главное — попасть внутрь до того, как они поднимут тревогу и разбудят хозяина.

— А если уже подняли?

Лара поправила амулеты на поясе и мрачно усмехнулась:

— Тогда будет шумно. И, скорее всего, фатально.

Мы двинулись к башне. Гравий хрустел под ногами предательски громко. В утренней тишине, нарушаемой только далеким гулом просыпающегося города, каждый шаг звучал как выстрел. Я пожалел, что не надел кроссовки. Впрочем, если дойдет до драки, обувь будет последней проблемой в моей жизни.

У входа в башню, под ржавым козырьком, стояли двое. Молодые упыри. Выглядели как обычные студенты — джинсы с прорехами на коленях, дешевые толстовки с капюшонами. Один курил, пуская дым в серое небо, второй лениво листал что-то в телефоне, и экран подсвечивал его бледное лицо мертвенным синим светом. Со стороны — не отличить от обычных людей, подрабатывающих ночными сторожами. Только глаза выдавали — красноватые, с вертикальным зрачком, который то сжимался, то расширялся. И еще запах — от них несло сырым мясом и чем-то приторно-сладким, как от разлагающихся цветов.

Я вытащил нож. Серебряное лезвие тихо запело, покидая ножны.

Лара сделала пасс рукой — легкий, почти незаметный. Воздух вокруг упырей сгустился, став похожим на желе. Они замерли, как мухи в янтаре. Один застыл с сигаретой у губ, второй — с поднятым пальцем над экраном. Всего на пару секунд. Но мне хватило.

Два движения — быстрых, экономных, отработанных годами практики. Первый удар в основание черепа, второй — прямо в сердце. Серебро разъедало их плоть с тихим шипением, как кислота. Упыри не успели даже вскрикнуть. Их тела начали рассыпаться прямо в одежде, превращаясь в серый, мелкий прах. Через минуту на земле остались только две бесформенные кучки пыли, джинсы, толстовки и дымящийся окурок.

— Чисто, — сказал я, вытирая лезвие о штанину.

— Тихо, — поправила Лара, оглядываясь по сторонам. — Пока тихо. Но это ненадолго.

Мы вошли в башню через узкую железную дверь, которая скрипнула так, что эхо разнеслось по всей округе. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Пахло плесенью, застоявшейся водой и чем-то еще — тем самым сладковатым, тошнотворным запахом, который я почувствовал на Старой бойне. Запахом Райнера. Он пропитал стены, как плесень пропитывает сырой подвал.

Первый этаж был пуст. Голые бетонные стены с потеками ржавчины, ржавая винтовая лестница, уходящая в темноту наверх, какие-то железные бочки, в которых, судя по запаху, когда-то хранили мазут. На потолке висела одинокая лампочка, но она не горела. Я включил фонарик.

— Слишком тихо, — прошептал я.

— Слишком, — согласилась Лара.

Мы двинулись к лестнице. Ступени стонали под каждым шагом. Воздух становился все плотнее и слаще.

На втором этаже нас ждали.

Их было четверо. Не молодняк, не вчерашние студенты в толстовках. Эти постарше. По моим прикидкам, лет по сто каждый, судя по тому, как густо вокруг них дрожал воздух и как холодно стало при нашем появлении. Они стояли полукругом, перегородив проход в дальнюю часть этажа. В руках — оружие. Не когти, не клыки — хотя когти у них тоже имелись, длинные, черные, загнутые. Настоящее оружие. Пистолеты. Тяжелые, армейского образца. Очень плохой знак. Упыри редко пользуются огнестрелом, предпочитая полагаться на свою сверхъестественную скорость и силу. Если они взялись за пистолеты — значит, ждали именно нас и готовились к серьезному бою.

— Пришли, — сказал один из них. Высокий, тощий, с выбритыми висками и татуировкой в виде змеи, обвивающей шею. Его голос был сухим и шелестящим, как осенние листья под ногами. — Райнер говорил, что вы будете. Говорил — ждите гостей.

— И что еще говорил Райнер? — спросил я, медленно опуская руку к кобуре.

— Что вы трупы. Просто еще не знаете об этом.

Они открыли огонь. Без предупреждения, без паузы. Просто подняли стволы и начали стрелять.

Я упал на пол плашмя и перекатился за ближайшую железную бочку. Пули застучали по бетону, выбивая крошку. Одна прошла в сантиметре от моего уха, и я на мгновение оглох. Лара вскинула посох, выкрикнула что-то на языке, которого я не знал, и перед нами вырос полупрозрачный щит, мерцающий синеватым светом. Пули вязли в нем, замедлялись, как в густом сиропе, и безвредно падали на пол.

— Долго не продержу! — крикнула она сквозь стиснутые зубы. — Щит слабеет с каждым попаданием!

Я высунулся из-за бочки и сделал четыре выстрела — быстро, на одном дыхании. Два в грудь первому, два в голову второму. Серебро вошло точно в цель. Упыри закричали — жутко, тонко, пронзительно, как летучие мыши. Такой крик нельзя спутать ни с чем: в нем смешались боль, ярость и ужас перед небытием. Их плоть начала дымиться, чернеть и осыпаться пеплом прямо на ходу.

Но двое остались. Тот, что с выбритыми висками, прыгнул. Не по-человечески — одним плавным, текучим движением он покрыл пять метров и приземлился прямо передо мной. Я даже не успел вскинуть пистолет.

Он ударил меня в грудь обеими ладонями, и я отлетел к стене, как тряпичная кукла. Спина встретилась с бетоном с уже знакомым тошнотворным хрустом. Второй раз за двое суток. Тело взвыло от боли. Перед глазами заплясали искры, а потом — красные круги, затягивающие сознание в темноту. Воздух вышибло из легких.

Лара что-то крикнула — я не разобрал слов, только интонацию. Ярость и отчаяние. А потом мир вспыхнул красным, и я провалился в беспамятство.

Когда я очнулся, Лара стояла надо мной. Ее лицо было бледным, на лбу блестели капельки пота, волосы выбились из пучка и висели мокрыми прядями. Посох в ее руках светился ярким синим огнем, и с него капала густая черная слизь, шипящая на бетонном полу. Четверо упырей лежали на полу — вернее, то, что от них осталось. Груды пепла, шмотья одежды, оплавленные гильзы. В воздухе висел запах горелой плоти и озона.

— Живой? — спросила она, тяжело дыша.

— Живой, — прохрипел я, хватаясь за стену и поднимаясь на ноги. Каждое движение отдавалось болью везде. — Вроде бы.

— Дальше будет хуже.

— Я знаю.

Мы пошли на третий этаж. Лестница скрипела и раскачивалась под ногами. Чем выше мы поднимались, тем сильнее становился сладковатый запах и тем тяжелее становился воздух — как будто он сам сопротивлялся нашему приближению.

Третий этаж оказался не этажом в привычном смысле, а огромным помещением во всю ширину башни. Здесь было гнездо.

Потолок терялся в темноте — фонарик не доставал. Стены и пол были затянуты паутиной, но не обычной, а какой-то черной, маслянистой, пульсирующей в такт невидимому сердцу. Она тянулась от стены к стене толстыми, в руку толщиной, жгутами. На полу в ряд лежали матрасы — десяток, не меньше. На них лежали люди. Живые. Мужчины, женщины, молодые, старые — вперемешку. Они были без сознания, но дышали — грудь поднималась и опускалась. К их рукам тянулись трубки, похожие на медицинские капельницы. Только жидкость в них текла не прозрачная, а темно-красная, густая. Кровь. Она медленно сочилась по трубкам и исчезала в резервуаре в центре зала — огромной чаше из черного камня.

— Они доноры, — прошептала Лара, и в ее голосе впервые послышался настоящий ужас. — Живые. Он не убивает их. Он держит их здесь и пьет понемногу. Как ферму.

— Или готовит что-то похуже, — сказал я, глядя на резервуар. Крови в нем было уже много. Очень много. Для чего одному упырю столько крови? Даже Старому.