Дядя Петя в домике. Большой сборник рассказов.

Дядя Петя в домике

Дядя Петя в домике

Рассказ старого реставратора. (Пролог к роману)

Коль будет он здесь, Петербург — есть!

Говорят, Петербург — это город-сказка, город-мечта! Во всяком случае, так сказал мне однажды один добрый и пожилой реставратор Михаил Михайлович. Он много повидал, много слышал и безудержно рассказывал одну за другой небылицы, легенды, сказки, былины и слухи.

— Чего только в Петербурге случиться может... И обязательно произойдёт! И дважды, и трижды. А то ли ещё будет...

История эта случилась пару лет тому назад. Это была одна из невообразимо странных ночей, тех, когда людей одолела бессонница. Словно кто-то наложил чары на город. Тогда горделивый изяществом своим громадный Всадник восседал на коне у берега Невы. Сенатская площадь уже утонула в сиянии звёзд и уличных фонарей, и все ходили под ними, лелеяли взорами людскими его бронзовый стан. А тот рукою вёл вперёд державу из прошлого в будущее и так, из века в век, ныне более двухсот лет.

Михаил Михайлович сбивался с мысли, поправляя шерстяную плоскую кепку, но выдал он такую фразу, от которой успокаивался пуще, чем от бутылька валерьянки:

— Гром-камень вознёс Всадника выше небес...

Старик почти уснул на лавочке, склоняя голову набок.

— Михаил Михайлович, вы чего? — прикоснулась я к нему и тот вздрогнул, протёр глаза кулаками, пожевал губу и продолжил.

— Коль будет он здесь, Петербург — есть!

— Замечательно! А что слухи-то?

— Слухи? Какие слухи?

— Теряет нынче слух... Или совсем оглох, — бормоча, — Ну, слухи! — вскрикнула я.

— А в городе тем временем слухи поползли...

Ещё с апреля, когда тронулся лёд на реке, шептали в переулках пожилые дамы другу на ушко секреты какие-то.

— Говорят... — не в силах удержать слушок, женщина взмахивала руками и широко открывала глаза. И долго шептала что-то, окружённая пятью собеседницами.

— Ох, любили сплетничать тогда! Ох, кумушки, красавицы! — потирал ладони старик.

— Михаил Михайлович, не отвлекайтесь!

— Так вот...

В свете фонарей кружили мошки. А в Петербургском апреле нынче задували ветра.

— Да-да! Я тоже слышала! — подхватила вторая.

— А я! А я сама видела! — воскликнула третья.

— Да брешишь! — сказала басом и махнула рукой четвёртая.

— Не может быть! Правда? — с удивлённым видом вопросила самая молоденькая из них.

А мужчины в беседах ресторанных рассуждали между делом о том, о ком слагали писатели бессонными ночами поэмы. И хохотали и посмеивались, мол...

— Несерьёзно, совершенно несерьёзно!

— Мы вот давича слышали... — затараторил самый юный собеседник Алексей.

— Да говорят, друг наш чиновник Артём Фёдорович... —полный мужчина положил салфетку на стол и заговорил всё тише и тише, — Памятник желает заменить! — шёпотом.

— Не может быть! — в удивлении Алексей выронил вилку.

Между тем, молодые девушки бездыханно замирали у монолитного гранита, глазами жадно высматривая его лик. Любили его, восхищались им, да только вздыхали об одном...

— Говорят, что мол хотят почистить его, починить... могучего всадника нашего, — заговорила одна.

— А может быть и сердце вырезать... — в печали пустила слезу другая.

И только он один не тосковал и голову прямо держал, глазами высматривая даль Невы.

Да чего уж скрывать, хотят провести хорошую реставрацию всаднику к знаменательной дате! Подарок, так сказать!

— Да только вот одна маленькая заминка, — пожевал губу Михаил Михайлович.

— Маленькая? Ведь нельзя убирать Петра!

— Правильно, все жители знают городскую легенду о сне майора Батурина. И завет Петра о том, что пока стоит он на месте своём, городу нечего опасаться. Так и есть! Чую, с огнём играют! — старый реставратор принюхался.

— Действительно, горелым пахнет.

— А то ли ещё будет... — посмеялся он и сложил руки на худой живот, скрестив плотные короткие пальцы, всем видом выдающие рабочую жизнь.

— А что было потом?

В июле месяце того же года, девятнадцатого числа поставили у памятника строительные леса. А вокруг железные стены возвели и крышей голову могучую закрыли. А в самый жаркий вечерний час закрыли на ключ царя в домике.

А на длинном металлическом заборе зелёного цвета висела большая табличка, надпись которой следующее гласила:

«Реставрация объекта культурного наследия... Начало работ: 19 июля 20... года, окончание работ: IV квартал 20... года.»

С того дня каждое утро ходили вокруг Всадника строители, таскали увесистые деревянные ящики из свежих досок, которые ещё пахли свежим лесом.

— Несколько недель подряд... — выпучил глаза Михаил Михайлович.

— Случалось что-то страшное? — шепнула я.

— Ничего не происходило.

— Что, совсем неинтересно? Есть некоторое таинство прикасаться чему-то, что появилось много веков назад и что трогали люди старого времени, — замечталась я.

— В обыденность превратилась моя работа. А тут вдруг странности начали происходить... Никогда не видел такого я, не видели подобного и вся бригада, мастера мои глазастые...

В августе, пятого числа, приходит на место назначенное проверяющий с папкой переполненной бумагами. Василий Беляев протёр запотевшие очки о воротник, смахнул со лба каплю пота и вытерся сухим носовым платком из кармана. Беляев служил помощником чиновника Артёма Фёдоровича Побожина. Василий достал из толстой чёрной папки лист с плохой вестью и непременно передал бумагу с печатью прямо в руки Михаилу Михайловичу. Утаив письмо от бригады, он зашёл в полумрак домика Петра и положил бумагу на хлипкий картонный столик из старой коробки. Придавил угловатым камнем, чтобы порывом ветра не унесло, и ушёл.Две недели лета в Петербурге стояла знойная погода. Выпали солнечные дни как участь для всех нас, кропотливых работников. Листы металлические прогревались как печь в бане. Выходили каждые полчаса из домика Петра Михаил Михайлович и его сотрудники, перемокшие до нитки, и так до самого вечера. Часов до восемнадцати.

Вечерело.

— Думаю, оставлю так. Авось, сами узнают дурную весть. А я? Пойду я домой, отдыхать, устал, — глубоко вздохнул Михаил Михайлович.

Шестого числа весь день шепталась бригада. Один высокий, стройный мужчина в очках с пальцами как у пианиста долго рассматривал бумагу с обеих сторон. Закончив водить глазами по строкам, он громким баритоном начал читать приговор. Михаил Михайлович стоял рядом, за спинами всех мастеров, напряжённо вслушиваясь в слова.

— Я не стану переделывать Петра, — опустив бумагу, высокий мужчина положил ладонь на поднятое вверх лошадиное копыто. — Глупость прочитал, её и забуду. Мы хранители ценностей. А ценность — это традиции, а традиции не перечеркнёт ни один глуповатый очерк на бумаге! Можете выгнать меня, Михаил Михайлович, но останусь я при своём, а не чужом.

— Я подумаю, подумаю... что можно сделать, — постучал пальцами по строительным лесам Михаил Михайлович.

— Разве что сам Пётр сможет управиться с Побожиным, — вздохнула девушка в красной косынке и посмотрела наверх, в самые глаза Всаднику.

Шепталась толпа, гудели железные стены и деревянные полы, словно шторм настигает Петербург.

День пролетел вмиг. Настала ночь.

Бронзовые уши Всадника дёрнулись. Треск раздался у стены позади. Птицы неспокойно лепетали на улице и стучали клювами по крыше. Окаменевшая рука пошевелила лощёными пальцами. Локоть начал сгибаться, и бронза истошно заскрипела под натиском силы. Лицо его корчилось от злости, от обиды душевной. Всадник стиснул зубы так крепко, что скулы выпятились вперёд. А нависшие над широко распахнутыми глазами брови выражали возмущение.

Утром седьмого числа первым в домик зашёл погостить высокий, стройный мужчина. Он поставил стакан с кофе на деревянный ящик у входа, снял наручные часы и, сложив в карман, протёр запотевшие очки. Из толстого картонного ящика он вытащил вчерашнюю газету, взял под левую руку кофейную кружку и неспешным шагом отправился к всаднику. Глаза его были заняты странными заголовками о Всаднике, которые он перечитывал раз за разом. Он взобрался повыше на этаж, не смотря под ноги, поставил кружку и подошёл вплотную к лицу Петра. Лицо мужчины вмиг оказалось испуганным.

— Что это такое? Быть не может! Кто постарался? За ночь? За одну? Быть того не может. Ожил? Ожил! — ринулся к двери мужчина. — Звоню! Звоню! Всех сюда срочно!

— А я, значит, прихожу к девяти, запоздал немного в то утро, — помял руки Михаил Михайлович, — а у домика толпа собралась, все взъерошенные, беспокойные, кто за голову хватается, кто руки на груди скрестил. А я иду и представляю в замыслах уже, как разгоняю всех по этажам в домик обратно. А то ишь! Распоясались совсем! Шпателя на вас нет! А девчушка в красной косынке говорит мне:

— Михаил Михайлович, да ты сам пойди в домик! Посмотри! Что увидишь... глазам не поверишь!

Открыл железную дверь старый реставратор, поднялся на этаж повыше и ахнул от удивления!

Старик зарёкся никому не рассказывать о произошедшем и нарёк остальных язык держать за зубами, да секрет на замок запрятать.— Поменялся Пётр в лице! По своей ли воле? Или кто мастерски постарался? Да быть того не может! Не может быть! — скрестил пальцы Михаил Михайлович и, приложив к губам, рассматривал точёные черты Всадника. — Истинный воин! Рука его всё так же взмывала вверх, ведя Петербург вдаль сквозь века истории.