"Корпорация Новый Путь"

Глава двадцать седьмая: Луна в капле росы.

"Луна осветила каплю росы.

В отраженье воды

Я ломаю цветущую ветку. "

Сегодня, пребывая в задорном настроении, доктор то и дело предлагал мне лечиться Джеком Дэниелом, зная, что я не пью совсем, он подходил, прижимался сзади и я клала книгу на стол. У меня была температура и мы решили сыграть в рулетку. Такая себе терапия для психопатов, у него был научный интерес ко мне, конечно ведь это так забавно, ставить эксперименты над несчастной влюбленной женщиной, но оставим сантименты. На поверхности жизнь казалась такой гладкой и плодородной, чувственной, но копни чуть глубже и парадокс противоречий вызывал нервные смешки. Но разве не так всё на самом деле, куда ни глянь — гламур и блеск, особенно в соцсетевой помойке и даже во время войны, кажется, что ничего не происходит, неужели? Моя слабость была в неустойчивости, она возрастала при виде человеческих несчастий, это гасило меня и потихоньку вызревала идея о капитуляции. Я так неистово вцепилась в доктора, словно пиявка, потому что многие другие на его фоне выглядели неудачниками, в лучшем случае — посмешищами. И я стала дьявольским порождением его блестящего интеллекта, настоящий доктор Зло. Он говорил, что иногда и дьявол может цитировать писание в свою угоду и сейчас находясь в сердцевине хаоса, посреди войны и в самом эпицентре противоречий я думала, а могу ли я ему доверять? Я рассказала ему о последней интрижке и он будто взбесился, назвал меня тупицей с коротким мыслительным циклом, я поцарапала ему плечи, завязалась потасовка. Мой рассказ подсвечивался его яркими и точными эпитетами вроде: "слабоумие", "идиотизм", "мошенничество", а так же нервными "заткнись" и "повернись ко мне задом". На момент окончания предыдущих отношений, мы уже общались с доктором, что может и немало повлияло на результат. Это была непродолжительная, наполненная экзальтацией и глупостью связь, наши чувства были настоящими и чистыми, но инфантильными до крайности. По факту, в результате разрыва я искренне промучавшись с месяцок, по окончанию маниакальной фазы позабыла о нем, как и о всех предыдущих. Тысяча и одна подробность жарких дней канула в Лету и если на подкорке и вспыхивали какие-то воспоминания, то они быстро замыливались делами насущными. Это может звучать цинично, но в конечном итоге так все и происходит, мы не становимся друг другу ближе, даже наоборот, смотрим с досадой на былое.

Глава двадцать восьмая: Книга по мотивам манги.

«Есть женщины-ангелы, для них — мужчины мишки-гамми, так и хочется их потискать. Есть путаны, куртизанки и дьяволицы, что кутаются в монашеские робы, для них — причастие из уст свихнувшегося францисканца…»

Перемены – сомнительная радость, когда система выходит из-под контроля, а мир перестает соответствовать ожиданиям, время раскручивает эту обугленную головешку, того и гляди тебя вышвырнет с планеты, далеко, подальше от тошноты, в безупречное космическое одиночество. Можно затеряться в лабиринтах метро или небоскребов, забыть место жительства, надев униформу гражданина мира. Письма смыты в канализацию и вот она я — гражданка млечного пути, вооруженная перьевой ручкой, ею управляет мое страстное желание, утопическое как само бытие, желание исходит из кончиков пальцев, ручка плавится и порождает мегалитических монстров. Сажусь в метро и прямиком до Гибралтара, в час пик подземка возносит прямо в небеса, я крепко врастаю в пол и толпа обтекает меня. Это сообщество фриков сыпется вперед-назад как старая штукатурка в рекурсивном мотеле, пара станций и ты уже в раю. Я загибаю пальцы рук: зулусы, айны, нанайцы, папуа и пара туарегов, разношерстная толпа словно вихрь из оттенков кожи, странных запахов, блестящих улыбок и неотступная тошнота, как у Жан-Поля Сартра, бродишь себе по странным улицам захудалого городка и даже кошки выглядят здесь депрессивными..в таких местах пишутся поразительно искусственные книги, фальшивые от начала и до конца, написать такой шедевр, его в пух и прах раскритикует твой издатель и с хитрым смешком подмигнет: «Ведь ты можешь лучше, не так ли? Давай, детка, выверни себя наизнанку, пусть людей затошнит от тебя!» Такова контркультура. Однако ублюдок продолжит, подходя ближе: «То, что простительно самому дьяволу сможешь и ты, не пытайся втиснуть себя в узкие рамки формы, как ты впихивала, судя по всему, сегодня себя в маленькое черное платье, без ложного пафоса скажу — я готов похлопать тебя сегодня по плечу, понимаешь?» Улыбающаяся лоснящаяся рожа издателя приближается еще немного и я предлагаю вступить ему в секту свидетелей судного дня, в конце концов всё это только большой бордель, с людьми всегда такое происходит — однажды они сходят с ума и привет, я говорю ему, что меня сейчас вывернет на его роскошный ковер. Да, наверное, некрасиво, но спустя годы продажные люди для меня как раскрытая книга, они продают и покупают, а я продам им их самый страшный ночной кошмар, ведь я не Оскар Уайльд и даже не Чак Паланик, просто разросшийся коралл как раковая опухоль, пульсирующая на теле прогнившей системы. Нет, не таков мой дьявол, у него самый изощренный на свете ум, я подарю ему тысячу и одну сказку на ночь, оближу его с ног до головы шершавым языком метафор, пока его глаза не станут светиться огнем извращенной любви или горя. У дьявола в кармане всегда есть пара фокусов для малышек вроде меня. Сексуальный запах и грубый голос, жесткие руки и обманчиво мягкое сердце, но может быть мне удастся приручить его…

Глава двадцать девятая: История нулевого пациента, продолжение.

— Запах мокрого асфальта всегда доставлял мне смутное удовольствие на органическом уровне. Чего не скажешь о противном докторишке, которого мне подсунули, такой самоуверенный, просто ужас…

Я глубоко затягиваюсь, стряхиваю пепел в остывший кофе и пытаюсь нащупать нить беседы.

— Мои подозрения о его вменяемости возникли почти сразу, он отрицал целый период моей жизни на Хоккайдо, подарил мне марокканские барабаны, в общем всячески меня третировал и унижал, настоящий псих..

Я откидываюсь на кресле, смотрю в окно, там всё плоско и уныло, как в фильмах 40-х, где цвет декораций варьируется от нездорового желчно-желтого до тоскливого цвета сепии. Было утро, люди как взбесившиеся тараканы, шныряли туда-сюда, я знал вот сейчас пройдет немного времени и улицы опустеют, как будто матрица перезагружается в преддверии коллапса.

— Эээ.. ну так что, вы свободны сегодня вечером? Давайте в 12, да?…Нет в 10 не могу, у меня самолет в Шанхай, ну знаете, хей-хей крошка, латексные тугие задницы и мальчики на любой вкус, так что ровно в 12, иначе чертов докторишка доберется до меня вне всяких сомнений…

Доктор в шоке смотрит на нулевого, захлопывает историю болезни и неторопливо провожает пациента в его палату.

Глава тридцатая: Откровения.

«Весь мой дом в записях воспоминаний и на стенах строчки рассыпались по белой бумаге одиночества, с острыми краями, с дерзкими мыслями, бьющими точно в цель тысячу и один раз, пока по коже бегут мурашки наваждения… говорю тише и чувствую животный страх, когда меня касаются руки мужчины…»

Всему приходит конец и тем быстрее он приходит, чем больше человеческого в ситуации, отношения — чрезвычайно нестабильная вещь. Как же мне надоела нудятина доктора, он стал похож на Гарри с его вечными нравоучениями с вершины холма, на котором располагалась обитель. Послушники вели очень скромный образ жизни, сам монастырь занимался изготовлением татами из редкого вида бамбука, произрастающего только в горах Джанань. Здесь производилось всего 90 татами ручной работы в год, которые заказывались исключительно в элитные духовные организации, например для устлания полов медитативного зала дворца тибетского правительства в изгнании. Монахи жили простой уединенной жизнью, раньше обитель процветала, в ней проживало около тысячи человек и все они создавали церемониальные благовония, но в связи с падением национального духа, большая часть монастыря была распущена, а бывшие послушники занялись распространением кустарного кристалла на улицах Сеула. В последний раз, когда я навещала Чонгпе, его монашеское одеяние было настолько старым, что я могла видеть локти сквозь потертую ткань, но глаза его сияли близостью освобождения, мы наблюдали за полетом горного орла и Гарри вновь и вновь повторял мне основы восьмеричного пути.

— Причина твоих страданий в желаниях, причина желаний в привязанностях, ты меня слушаешь?

— Слушаю, ты прав конечно и тем не менее ты поразительно неправ, ты рассуждаешь как мужчина и понятия не имеешь, что управляет женщиной.

На том мы и расстались тогда, периодически я получала короткие письма от Чонгпе, полные сочувствия, сострадания и скромной мании величия. Сейчас же, пытаясь работать над «Корпорацией Новый Путь» дома у доктора, я грустно смотрела на его красивое лицо и маниакально горящие глаза. Я не верила ему и не доверяла как и остальным мужчинам, жизнь — горькая пилюля и за всё приходится платить. Кто-то ищет славы, богатства, удовлетворения амбиций, а я только хотела хорошо спать по ночам, пожалуй, на сегодня хватит. Я встаю из-за стола в стиле итальянского классицизма, у него все было особенным, китайский фарфор эпохи Цин, французское шелковое постельное белье, меня мутило от его буржуазности. Я оставила пару царапин на красном, черт бы его побрал, дереве стола и матерные надписи на шелковом постельном белье.

— У тебя отвратительный характер, пройдет еще немного времени и ты будешь никому не нужна.

Я ушла, не хлопнув дверью, прямо в развратном платье из которого вываливалась грудь, опасаясь однако, что теперь он точно выкинет меня из своей жизни.. Мы были вместе не более полугода и уже пару раз расставались, никто не мог соревноваться с ним в дьявольской хитрости, а со мной в словоблудии. Может и вправду пора было кончать с этим, ведь и он не последний мужчина на земле..

Глава тридцать первая: Ясный солнечный день.

«… любая система, любое общество заточены на потребление — закон органики, вопрос лишь в качестве отдачи, хочешь брать, будь добр произвести, в любом ином случае ты — паразит на теле человечества и топливо для биореактора…»

В такие ясные весенние дни, когда дрожащий воздух подсвечивался позолотой утреннего, еще несмелого солнца, он любил стоять на мощеной узорчатой плитке, вплавляясь ногами в искусственные построения, тщательно поддерживаемые отвратительными автоматизированными механизмами общества. Подобно божеству в своем собственном храме, медитирующему на самое себя, он всегда устремлял свой взгяд вдаль, нет не на красоту небес и леса, он устремлял его на глупые, бесполезные вещи.

– Теперь это помещение наполнено гнилью и крысами, а когда-то здесь производились азиатские деревяннные палочки для еды, экспортируемые во Вьетнам.

Я удивилась, что во Вьетнаме едят деревянными палочками, а не металлическими как в Корее.

– С 61-го по 70-й год американские военные распыляли агент орандж над территорией Вьетнама. Такое название химикат получил за цвет бочек в которых хранился. Мангровые леса были уничтожены полностью, не только они конечно, мутации подверглось всё. Я не люблю оранжевый цвет. В общем древесины не осталось, но местные аборигены так и не смогли адаптироваться к металлическим столовым приборам.

Я снова удивилась тому, что он не любит оранжевый цвет. Однако всё это было еще до того, как он купил мне жидкий тюлений жир в ампулах и крем для тела с ботулотоксином, а так же револьвер с рукояткой из слоновой кости. Много воды утекло с тех пор, я стала чуть более помешанной, отношения с ним свелись к многочасовому поклонению храму бумаги и перьевой ручки. Всё мое страстное желание сконцентрировалось в единой точке вселенной, которой было иное божество и объект культа, я служила ему беззаветно, оставила прошлое в прошлом и теперь я — текстуализированный хронос и в кончиках моих пальцев — фетиш, в его руках я — идолопоклонник, огнепоклонник, Заратустра, я — чертов новый мессия и чревовещатель, я — само извращение, направленное стрелой тысячи слов и графических образов точно в цель.