Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением

Завершает анализ поколений Тургенев в романе «Новь», где события происходят после отмены крепостного права. На фоне внезапно начавшегося модернизационного движения России формируется новая молодежь. В отличие от поколения Базарова она полагает, будто в политической и экономической сферах можно совершить перемены в кратчайшие сроки. Кажется, что если одним указом отменили многовековое русское «рабство», то можно еще одним рывком отменить и все прочие несправедливости. Главные герои романа Алексей Нежданов и Марианна Синецкая честны и благородны, но малообразованны и слишком восторженны. Они сочиняют себе тот народ, которого не знают, а затем пытаются предпринять какие-то действия ради этого народа, хотя на самом деле скорее пытаются наполнить неким смыслом свою пустую жизнь.

В конце первой части романа кажется, будто Тургенев нашел наконец своих героев – то поколение, которое, в отличие от Рудина, займется делом, в отличие от Лаврецкого будет счастливо, в отличие от Стаховой останется на родине и, в отличие от Базарова, станет нести культуру в народ. Раньше Тургенева не удовлетворяли ни отцы, ни дети [Писарев 1955б: 28], теперь же он вроде бы нашел своих любимых «детей». Но во второй части выясняется, что юные полузнайки сами не понимают, чего хотят, – то ли всю жизнь трудиться для народа, то ли за час-другой возбудить его к революции. При этом ни трудиться, ни возбуждать они не умеют. Неумелые народники терпят крах, столкнувшись с реальными проблемами. Один из героев «Нови» именует их романтиками реализма [Гл. XXXVIII], и, думается, это точная характеристика народников, желавших решить реальные проблемы романтическими способами, не сочетавшимися с реалиями. Тургенев уже к концу 1870‑х годов хорошо понимал, что возможно в России, а что – нет, но, к сожалению, роман «Новь» не стал популярным и ничему не научил романтиков реализма.

В отличие от Достоевского, представившего пореформенную молодежь злобными бесами, Тургенев любил своих героев и изображал их хорошими людьми, запутавшимися в сложных проблемах. Автор «Нови» описывал новое поколение, а не ставил ему оценки. Он пытался понять, как общество влияло на формирование его героев, а не ругать героев за их деструктивное влияние на общество. Более того, Тургенев набросал даже черты истинно положительного героя, в котором нуждалась страна, – менеджера и предпринимателя Василия Соломина, учившегося управлять фабрикой в Манчестере и перенесшего европейский опыт на Русь.

Карл Мангейм и трагический германский опыт

Конечно, не только Тургенев рассматривал смену поколений в художественной литературе. Та же проблема встает, скажем, в «Будденброках» Томаса Манна и в «Саге о Форсайтах» Джона Голсуорси. Социология подхватила тему поколений и предложила рациональный подход к тому материалу, который писатели осваивали интуитивно. Это вовсе не значит, что ученые лучше способны продемонстрировать смену поколений, чем литераторы. Вольные наблюдения гениальных авторов могут отразить реальность точнее, чем труды научных работников, осваивающих то одну модную тему, то – другую. Но все же как минимум с момента появления статьи немецкого социолога Карла Мангейма «Проблема поколений» мы имеем образец научного подхода к интересующему нас вопросу. «Молодежь, сталкивающаяся с одними и теми же конкретными историческими проблемами, относится к одному и тому же реальному поколению; те группы молодежи, представители которых перерабатывают свой жизненный опыт особым, отличным от других образом, составляют отдельные подгруппы в составе поколений» [Мангейм 1998: 29].

Существуют мощные исторические перевороты, которые влияют на судьбу всего общества и вынуждают его реагировать на вызов эпохи. К их числу относятся войны, революции, реформы, природные катастрофы… Молодежь, столкнувшаяся с подобными вызовами, начинает вести себя иначе, чем люди старшего возраста, неспособные отказаться от годами складывавшихся привычек. Понятно, что деление на отцов и детей в данном случае условно. Многие отцы найдут в себе силы начать новую жизнь, тогда как многие дети останутся в рамках тех традиций, к которым их приучили семья и школа. Но отцы быстро сходят со сцены в силу естественных причин, а молодежь приспосабливается (пусть даже кто-то бедствует из‑за новизны жизненных условий). Вот это и есть проблема поколений: перемены, вызванные ходом исторических процессов. Иными словами, дело не в том, что одни люди старше, а другие моложе. В традиционном обществе могли проходить столетия без таких перемен, которые заставляли бы менять образ жизни, поэтому для такого общества проблема поколений вообще не существует. Но в современном обществе перемены случаются часто, и потому мы видим, как дети вырастают с иными представлениями, чем отцы. Смена поколений – это разрыв со старым, а не плавная передача опыта, это отказ от старых смыслов и обретение новых [Дубин 2005: 72].

Если один человек моложе другого, это еще не признак принадлежности к разным поколениям, но, если их развели большие события и они стали по-разному себя вести, нам есть что исследовать. При этом большие события в одних случаях могут разводить как отцов с детьми, так и старших братьев с младшими, а в других – даже деды с внуками оказываются в едином поколении со сходным образом жизни.

Верность подхода к анализу поколений, предложенного Мангеймом, подтверждается при рассмотрении германской истории ХX века. Важнейшим рубежом, разделившим еще в начале столетия людей молодых и зрелых, стала Первая мировая война. Конечно, можно сказать, что немецкое общество в целом восприняло ее с энтузиазмом. Патриотический задор охватил как старых, так и юных. Это, в частности, хорошо прослеживается по публицистике Томаса Манна, которому в годы Первой мировой исполнилось 40 [Манн 2015: 101, 330–331]. Но люди, уже сложившиеся ранее, проявляли свой патриотизм по большей части в тылу, если не являлись кадровыми военными. А молодежь со всей искренностью своего возраста рвалась на фронт. «Военный энтузиазм выражался особенно ярко и драматично среди молодых буржуа. Более 80 тысяч юношей, в основном гимназистов и студентов, добровольно пошли в армию – это было больше, чем военные власти могли принять и обучить» [Херберт 2024а: 135]. Поэтесса Ина Зайдель в начале войны написала стихотворение «Немецкая молодежь в 1914 году» и постаралась объяснить, что же с ней происходило. Молодые люди не понимали, зачем живут на свете, и потому были тоскливы, но с началом войны пробудились к осмысленной жизни и стали ее славить [там же: 135–136]. В общем, появилась «движуха». Вслед за Зайдель стихи стали писать многие немцы. «В них авторы воспевали конец скучного, сытого, негероического века, экзистенциальный опыт товарищества, ранения, героизма и смерти, а также поиски больших, простых чувств» [там же: 136].

Нам, глядя в прошлое из XXI века, трудно понять этот милитаристский угар, тем более что благодаря романам Эриха Марии Ремарка сложилось представление о солдатах той войны как о несчастном, потерянном поколении. Но мемуарист и глубокий аналитик Себастьян Хафнер хорошо разъяснил логику молодежи тех лет: «Война как великая, вдохновенно-волнующая игра народов, способная одарить более глубокими переживаниями и более сильными эмоциями, чем все, что может предложить мирная жизнь, – таков был с 1914 по 1918 год ежедневный опыт целого поколения немецких школьников; это и стало основой позитивного образа нацизма. С этим связана неотразимая притягательность войны как игры: простота, активизация фантазии и желания действовать; отсюда же нетерпимость и жестокость по отношению к политическим противникам; впрочем, тех, кто не желает играть, считают даже не противниками – к ним относятся как к вредителям, срывающим интересное состязание. И наконец, из этого вырастает естественным образом враждебное отношение к любому соседнему государству: потому что любое из подобных государств воспринимается не как „сосед“, но как враг volens nolens – ведь в противном случае игра вообще не состоится» [Хафнер 2016: 23].

Восприятие войны как вдохновенно-волнующей игры, наполняющей жизнь не только приключениями, но и смыслом, было общим как для поколения, непосредственно участвовавшего в Первой мировой, так и для детей, которые пропитались военной романтикой, но в силу возраста на фронт не попали. Но дальше поколения сильно разошлись. «Фронтовое поколение в большинстве своем дало очень мало настоящих нацистов, да и сегодня плодит в основном „нытиков и маловеров“, что объяснимо: тот, кто пережил войну в реальности, оценивает ее совсем по-другому, нежели тот, кто видел войну издали. <…> Поколение настоящих нацистов – люди, родившиеся в десятилетие между 1900 и 1910 годами, воспринимавшие войну вне ее реальности, как большую захватывавшую игру» [там же: 23–24]. Неудивительно, что одной из важнейших опор Адольфа Гитлера было студенчество [Джонсон 1995: 150]. Некоторые современные исследователи даже характеризуют национал-социализм как «проект поколения, для которого были характерны невероятный темп и юношеское, перерастающее в коллективную лихорадку легкомыслие» [Вельцер 2024: 312]. Иные авторы, правда, отмечают, что дети и отцы не противопоставляли себя друг другу, а разделяли взаимную ответственность за ведение войны, которую вне зависимости от симпатий к нацизму считали неизбежной [Старгардт 2024: 39–41].

Конечно, военно-тыловые впечатления сами по себе не сделали бы юных немцев нацистами, как не сделали они нацистами детей из других воевавших стран. Но на детские впечатления наложились впоследствии тяготы той мирной жизни, которую им уже пришлось испытать на себе во взрослом возрасте. Гиперинфляция начала 1920‑х годов, разочарование в Веймарской демократии, безработица и экономический крах времен Великой депрессии. Все это сформировало ностальгию по военным временам и отторжение времен мирных. «Для всей дальнейшей немецкой истории роковым оказалось то, что первые дни войны, несмотря на все ужасные несчастья, которые она принесла, почти для всех немцев были незабываемым временем величайшего подъема и напряженнейшей, радостной жизни, тогда как революция 1918 года, принесшая мир и свободу, почти для всех нас связана с мрачнейшими воспоминаниями. <…> Немцы так и не научились жить своей жизнью; не научились делать свою маленькую, частную, личную жизнь великой, прекрасной, напряженной, не научились наслаждаться этой жизнью и делать ее интересной. Поэтому они восприняли спад социального напряжения и возвращение личной свободы не как дар, но как потерю. Немцы заскучали; со скуки в их головы стали приходить идиотские идеи» [Хафнер 2016: 29, 79]. Вряд ли Хафнер прав в том, что именно для немцев характерно подобное поведение. Ведь восторженность прощания с частной жизнью испытывали и другие народы. Но в целом ментальность поколения, принявшего нацизм и развязавшего Вторую мировую, автор рисует правдоподобно.

Впрочем, нельзя сказать, что это поколение немцев оказалось совершенно ущербным и способным лишь к войне, а не к созидательному труду. Те, кто до поры до времени с энтузиазмом принимали нацизм и его захватническую политику, после Второй мировой стали строить новую Германию (ФРГ) уже в условиях демократии и социального рыночного хозяйства. Послевоенное немецкое экономическое чудо стало плодом созидательного труда этого поколения. Оказалось, что после разгрома нацизма при иных институтах (правилах игры) немецкий маленький человек способен на свое маленькое дело, на наслаждение своей частной жизнью, на восстановление разрушенных городов, на заботу о благосостоянии своей семьи. Тех, кто лично прошел через ужасы войны, она отучила от стремления к «движухе» и от желания придавать своему скучному существованию разные великие цели, связанные с геополитикой, расовой теорией и расширением жизненного пространства.

Впрочем, неверно было бы делать радикальный вывод, будто нацистское поколение раскаялось, перевоспиталось и полюбило демократию. Подобные превращения нечасто происходят с отдельными людьми и практически никогда – с целыми поколениями. Человеку трудно признать, что прожитая им жизнь была ошибкой, недоразумением или преступлением. Немцы нацистского поколения скорее прагматично действовали в соответствии с трансформировавшимися институтами, адаптируясь к реальной ситуации поражения, оккупации и разрухи, чем осознавали порочность гитлеровских институтов и необходимость формирования демократии. Немцы восприняли социальную рыночную экономику, работавшую в их интересах, но не восприняли денацификацию, работавшую против интересов значительной части населения, вольно или невольно оказавшейся замаранной преступлениями нацизма.

Любопытно, что «в 1951 году два процента западных немцев заявили, что они живут лучше, чем когда-либо прежде. Десять лет спустя доля довольных жизнью немцев составила почти половину. Но в 1960 году каждый пятый западный немец считал, что в 1938 году им жилось лучше, чем сегодня» [Херберт 2024б: 99]. Эти данные демонстрируют как улучшение хозяйственной ситуации в Германии, так и тот факт, что даже на волне экономического чуда многие отдавали предпочтение временам своей молодости, пришедшимся на период расцвета гитлеризма.

Шведский журналист Стиг Дагерман, посетивший Западную Германию осенью 1946 года, справедливо отметил, что «если люди живут на грани голода, то борются они в первую очередь не за демократию, а за то, чтобы отодвинуться от этой грани как можно дальше» [Дагерман 2023: 27]. В первые послевоенные годы эти люди искали еду, мешочничали, мародерствовали и интенсивно «распихивали локтями» других претендентов на кусок хлеба [Йенер 2024], а после экономической реформы Людвига Эрхарда трудились в поте лица вместе с теми, кого вчера отталкивали ради новой Германии, в которой сотрудничество разных людей станет взаимовыгодным. Немцы действовали исходя из своих рационально осмысленных интересов, а не из абстрактных схем, в соответствии с которыми оторванные от жизни мыслители делят порой людей на правильных и неправильных.

Точно так же, исходя из своих рационально осмысленных интересов, люди стремились отмазаться от клейма нацистов. «Немцы трогательно едины в своем мнении о глупейших и возмутительных формах, которые принимает денацификация» [Дагерман 2023: 100]. На судебных процессах они не раскаивались, не размазывали слезы и сопли по щекам, осуждая былое поведение, а делали все возможное для своей защиты, приводили свидетелей, подтверждавших, что данный человек не занимался нацистской пропагандой и даже хорошо относился к евреям. Причем всегда находился свидетель-еврей, готовый за плату это подтвердить [там же: 102]. В 1950 году бундестаг ФРГ называл денацификацию «преступлением», «современной охотой на ведьм», «уродливым детищем тоталитарного мышления и классовой борьбы». И это в общих чертах отражало мнение более чем 70% западных немцев. В 1951–1953 годах в Германии развернулась кампания за освобождение всех нацистских преступников. Подавляющее большинство чиновников, работавших при нацизме, получило право вновь находиться на госслужбе демократической Германии. Немцев, пострадавших от войны, в массовом сознании приравнивали к людям, пострадавшим от нацизма: все теперь становились жертвами трудных времен. Сочувствовали даже тем, кто нажился в свое время на «ариизации» еврейской собственности, то есть фактически на откровенном грабеже немецких граждан, ставших бесправными из‑за своей этнической принадлежности [Херберт 2024б: 134–136, 148, 152, 162].

Но те же самые немцы, которые высказывали аморальные суждения о нацизме, осуществили экономическое чудо. Они вкалывали с утра до вечера, строя новую Германию. Они уставали настолько, что к вечеру валились с ног и не могли ходить на митинги и демонстрации для укрепления новой демократии. Они просто создавали тот мир, в котором через некоторое время эта демократия легко утвердилась. В общем, можно сказать, что нацистское поколение никак не вписывается в черно-белую картину мира, удобную для тех, кто хочет во всем однозначности. Немцы строили новую Германию из «осколков старой», не выметая сор на помойку, а используя все, что можно использовать, для осуществления реконструкции.

В первые послевоенные годы немцам важно было отделить ответственность за преступления нацизма, лежавшую на политических лидерах гитлеровской системы, от вины всего общества. Ведь если признать порочной, авторитарной и людоедской всю страну, всю вековую культуру, весь немецкий народ, если счесть, что все только так и могло случиться в Германии, как случилось в 1933–1945 годах, то, где взять волю и силы к дальнейшей жизни и деятельности? «Такой мрачный фатализм, – писал в 1946 году историк Фридрих Мейнеке, – способен сковать энергию тех, кто должен действовать» [Мейнеке 2024: 131]. Немцы в конечном счете сняли с себя вину, свели к минимуму последствия денацификации, нашли волю к дальнейшей жизни и построили ее в кратчайшие сроки. Как отмечает историк Николай Власов, «сначала были построены стабильные политические и экономические структуры, а затем уже немецкое общество занялось преодолением своего прошлого» [Власов 2023: 27].

Это решение проблемы оказалось наиболее рациональным из всех возможных, хоть и сомнительным в этическом плане. Без него вряд ли смогла бы возникнуть Германия, ставшая важнейшим оплотом единой демократической Европы. Но не являлось ли оно предательством по отношению к миллионам людей, пострадавших от нацизма и, в частности, от рук тех немцев (госслужащих и военнослужащих), которые сняли с себя ответственность за преступления вождей?

Эта проблема встала во весь рост с очередной сменой поколений, произошедшей в 1960‑х годах. Новый качественный разрыв обозначился, по мнению историка Ульриха Херберта, между немцами, родившимися в 1930‑х годах, и теми, кто появился на свет в 1940‑х. Первые пережили детьми ужасы войны. Они в большей мере чувствовали свою общность с отцами из нацистского поколения и лучше ощущали реальные проблемы, через которые вынуждена была пройти Германия при Гитлере. Но те, кто были моложе, этого не ощущали. Именно из них сформировалось так называемое протестное движение 1968 года. В начале 1960‑х годов, будучи подростками, они узнали о первых крупных просветительских кампаниях, таких как дебаты по судебному процессу над Эйхманом в Иерусалиме или по Франкфуртскому процессу над персоналом концлагеря Аушвиц, и на многих из них это оказало глубокое влияние [Херберт 2024б: 354–355]. Для молодых немцев «это означало потерю детского доверия к обществу, <…> оставляло после себя неразрывную смесь вины и гнева, а также потребность в дистанцировании и переосмыслении» [там же: 355].

«Одной из самых знаменитых жертв леворадикальной „Фракции Красной армии“ (RAF) стал глава Союза немецких работодателей Ганс Мартин Шлейер – бывший нацистский студенческий активист и унтерштурмфюрер СС» [Власов 2025: 360–361]. «Бессмысленно разговаривать с поколением, которое устроило Аушвиц», – заявила член RAF Гудрун Энслин, родившаяся в 1940 году. Действительно ли она так сказала, точно не известно, но частое цитирование этой фразы показывает, сколь остро стоял тогда вопрос взаимоотношения поколений [Вайнен 2020: 276]. На самом деле старшее поколение в середине 1960‑х годов существенно изменило характер преподавания новейшей истории в школе, стремясь ввести в программу реальный рассказ о том недавнем трагическом прошлом, о котором учителя десятилетием раньше стыдливо умалчивали [Крейг 1999: 77–81]. Большую роль в просвещении молодежи сыграли католические активисты [Трентманн 2025: 226–233]. Но получение реальных знаний лишь способствовало отторжению духовного наследия старших.

Поколенческий разрыв, наметившийся с 1960‑х, привел к двояким последствиям. С одной стороны, именно в эту эпоху началось переосмысление нацистского опыта и возникло так называемое покаяние. Каялись не те, кто совершал преступления. Каялись дети за отцов. Признание чужой вины проходит проще, чем признание собственной. С другой стороны, именно в эту эпоху стали происходить политические изменения, которые привели одновременно и к радикализации экстремизма, и к развитию демократии, и к поиску принципиально иных путей организации общества, нежели те, что существовали во времена отцов, дедов и прадедов.

Большая часть политически активных представителей молодого поколения стала вливаться в существующие партии, особенно в СДПГ, где вскоре образовалось влиятельное левое крыло. Это способствовало развитию демократии. Небольшая часть молодежи осудила демократию, сочтя, что она не сильно отличается от былого авторитаризма. Эти люди стали ориентироваться на советские и маоистские образцы, однако в конечном счете не достигли успехов. Наконец, еще одна часть представителей молодого поколения стала формировать альтернативную жизненную среду, стараясь дистанцироваться от буржуазного мира с помощью жилищных сообществ, ремесленных мастерских и даже пивных, где происходит неформальное общение [Херберт 2024б: 354–368].

Таким образом, две мировых войны и создание нацистского государства в межвоенный период определили формирование немецких поколений. Хотя каждый человек отличался собственными индивидуальными чертами, а кроме того, зависел от семьи и школы, от классовых и этнических различий, от специфики того немецкого региона, в котором он вырос, и от многого другого, но эпохальные потрясения определили единую поколенческую реакцию на вызовы эпохи. Разные люди, выросшие в одно время, имели в чем-то разные, а в чем-то очень сходные мировоззренческие установки. «Потерянное поколение» юных участников Первой мировой, нацистское поколение, развязавшее Вторую мировую, и «поколение 1968 года» по-разному смотрели на соотношение автократии и демократии, на геополитику, на участие в войнах, на ответственность за былые преступления и на многое другое. Соответственно, разные поколения разными методами строили разную Германию.

Поколенческий опыт может быть сходным в разных странах при наличии сходных условий, а может сильно расходиться. Скажем, феномен «потерянного поколения» раскрывается в романах немца Эриха Марии Ремарка, американца Эрнста Хемингуэя и англичанина Ричарда Олдингтона. Феномен «поколения 1968 года» отражен в исследованиях, охватывающих события, происходившие в Чехословакии и Польше, Германии и Франции, а также, конечно, в США [Курлански 2008]. Но нацизм, ставший в значительной мере продуктом немецкого реваншизма и специфики германской политики 1920–1930‑х годов, сумел стать определяющей чертой лишь для одного народа. Даже итальянские, испанские и венгерские реалии, сформировавшие авторитарные режимы, сильно отличались от реалий немецких и, соответственно, определили иные черты молодых поколений этих стран.

Черты эпохи, а не портрет миллионов

Социолог Виктор Воронков справедливо отмечает: «Поколение – общность людей примерно равного возраста, которые обладают сходными культурными и социальными ориентациями и формами поведения», но при этом «лишь часть сверстников обладают поколенной взаимосвязью из‑за общности волнующих их проблем. И уж заведомо меньшая часть тех, кто мог бы принадлежать к поколению по возрасту, в действительности осознают свое поколенческое единство, вырабатывая общую систему ценностей и соответствующие формы деятельности» [Воронков 2005: 171]. Для значительной (скорее всего, большей) части населения важнейшие события в жизни страны не являются важнейшими событиями личной жизни. Суть перемен плохо осознается даже тогда, когда жизнь страны радикально меняется. Но другая часть сверстников ведет себя иначе. Перемены, происходящие в их судьбе, порождают перемены в сознании. Вот об этой части общества и пойдет речь в этой книге. Она воспринимает перемены и трансформируется, тогда как другая часть либо не меняется вообще, либо меняется, смутно осознавая причины происходящего. Поэтому, когда в тексте будет говориться о том, что поколению присущи те или иные черты, вряд ли стоит относить эти рассуждения ко всем людям определенных годов рождения, а затем возмущаться, не найдя этих черт у своих знакомых. Исследование поколения – это не коллективный портрет миллионов, а, скорее, изображение тех важнейших черт эпохи, которые могут на людей воздействовать: на одних больше, на других меньше.

Алексей Юрчак, написавший хорошую книгу о семидесятниках, отмечал, размышляя о репрезентативности своего исследования: «В нашу задачу входило не описать усредненный „советский опыт“ или среднего „советского субъекта“, а нащупать некоторые направления, по которым в позднесоветской системе происходили внутренние и какое-то время невидимые сдвиги и изменения» [Юрчак 2014: 86]. Примерно о том же сказал и Дональд Рейли, построивший всю свою книгу на беседах с выпускниками двух советских школ 1967 года: «Я вижу цель в сведении отдельных „голосов“, в том, что историк Кеннет Канн назвал „хоровой аранжировкой“» [Рейли 2015: 27]. Такими же в общих чертах были и мои задачи. Я попытался свести отдельные голоса людей моего поколения и выделить те черты, которые обусловили перемены. У одних семидесятников они были ярко выражены, у других нет.