Цена возвращения

Айлин

Цена возвращения

Глава 1. Рейс Лондон — Москва

Самолёт шёл на снижение, когда Вера наконец убрала ноутбук.

За иллюминатором медленно проявлялась Москва — серая, плоская, огромная. Не та Москва из детских воспоминаний, сверкающая огнями с высоты родительской машины, а другая — зимняя, усталая, равнодушная к тому, кто и зачем сюда летит.

Она возвращалась домой. После четырёх лет отсутствия.

Вера достала телефон и перечитала последнее сообщение от отца. Пришло три дня назад, когда она ещё сдавала последний экзамен.

«Приедешь — поговорим. Не по телефону. Всё хорошо».

Всё хорошо. Два слова, которые отец никогда не писал просто так. Дмитрий Лозинский не успокаивал — ни дочь, ни партнёров, ни себя. Если он написал «всё хорошо», значит, было что-то, что требовало именно этих слов.

Она убрала телефон и стала смотреть в окно.

В отражении иллюминатора мелькало её лицо — тёмные волосы убраны в хвост, под глазами тени от недосыпа. Она провела последнюю неделю в сессии и не спала нормально три дня. Это видно было. Она знала.

Двадцать два года, финансовое право, Лондон — и лицо человека, который летит домой и не знает, что там ждёт.

Она поправила это лицо привычным движением — расправила плечи, опустила подбородок, убрала из взгляда всё лишнее. В Лондоне её научили, что усталость — это информация, которую не обязательно отдавать бесплатно. Человек, который выглядит измотанным, уже наполовину проиграл разговор, ещё не начав его. Она не знала, с кем именно ей предстоит говорить дома, но знала, что говорить придётся, и готовилась к этому так, как привыкла готовиться ко всему важному — заранее, тихо, про себя.

Самолёт коснулся полосы жёстко, с подскоком. Пассажиры захлопали — коротко, иронично, без особого энтузиазма, как хлопают только на рейсах домой. Вера не хлопала. Она смотрела, как за окном бежит мокрый бетон, как проступают из мглы ангары, цистерны, хвосты чужих самолётов с незнакомыми ливреями. Шереметьево. Она была здесь сотни раз — её провожали и встречали, отсюда она улетала учиться. Сегодня всё это выглядело чужим, будто она смотрела на свою прежнюю жизнь сквозь не до конца протёртое стекло.

* * *

В зале прилёта её встретил Геннадий — водитель, работавший у отца лет пятнадцать. Немолодой, крепкий, с той особенной сдержанностью людей, которые много видели и научились молчать. Он забрал чемодан, кивнул коротко — добро пожаловать домой — и больше не сказал ничего до самой машины.

— Папа дома? — спросила Вера, когда они выехали на трассу.

— Дома, — сказал Геннадий.

— Он... как?

Пауза была секунды на три. Для Геннадия это было всё равно что монолог.

— Ждёт вас.

Вера смотрела на дорогу. Подмосковье проносилось мимо — заправки, торговые центры, серые многоэтажки вдоль шоссе. Она четыре года жила в Лондоне, где даже промзоны умеют выглядеть с достоинством. Здесь достоинство было другим — угрюмым, тяжёлым, без украшений.

Она всегда думала, что соскучится.

Оказалось — соскучилась. Просто не по этому.

* * *

Дом встретил её светом во всех окнах.

Двухэтажный, кирпичный, с широким крыльцом — не особняк, не дача, что-то среднее. Отец построил его в начале двухтысячных, когда дело пошло. Вера помнила, как переезжали — ей было десять, Никите четыре, мать бегала с коробками и говорила, что не успевает. Тогда дом казался огромным. Сейчас — просто домом. Тёплым, знакомым до каждого угла.

Мать стояла на крыльце — в тонком джемпере, несмотря на февраль, с улыбкой, которую Вера знала с детства. Эта улыбка означала гостей за столом, фотографии для соцсетей и разговоры, которых не будет.

— Верочка. — Объятие, запах духов, лёгкий поцелуй в висок. — Как долетела? Ты похудела. Пойдём, я велела приготовить твои любимые пирожки.

— Мама. Где папа?

Улыбка чуть дрогнула.

— В кабинете. Он тебя ждёт, но сначала поешь, ты же с дороги—

— Мама.

Они смотрели друг на друга. Наталья Лозинская была красивой женщиной — всегда была, наверное, всегда будет. Но сейчас под глазами залегла тень, которую не перекрывала никакая пудра, и руки, сложенные у груди, держались чуть крепче, чем нужно.

— Иди к нему, — сказала мать тихо. — Он объяснит лучше, чем я.

* * *

Отец стоял у окна.

Вера помнила его другим — крупным, шумным, заполняющим собой любое пространство. Высокий, широкоплечий, с руками человека, который строил — большими, привыкшими к работе. Волосы тёмные, с сединой на висках, которая появилась лет пять назад и которую он не замечал. Лицо открытое, с морщинами у глаз — не от возраста, от привычки щуриться на солнце и смеяться.

Человека, который входил в переговорную и через десять минут уже знал, как зовут секретаршу и чья команда выиграла вчера. Дмитрий Лозинский умел быть везде сразу и нигде не чувствовать себя чужим.

Сейчас он стоял у окна и смотрел в темноту. Плечи опущены чуть больше чем обычно. Как будто что-то давит сверху.

— Пап.

Он обернулся. Улыбнулся — и она сразу увидела, чего стоила ему эта улыбка.

— Верка. — Он обнял её крепко, по-настоящему, и на секунду она снова стала той девочкой, которую он когда-то учил кататься на велосипеде во дворе. — Прилетела.

— Прилетела. — Она отстранилась и посмотрела на него. — Рассказывай.

Он помолчал. Прошёл к столу, сел. Жест был тяжёлым — не усталость тела, а что-то глубже.

— Садись, — сказал он. — Разговор долгий.

За окном падал снег. Тихий, равномерный — как будто город накрывали с головой, не спрашивая согласия.

Вера села. И стала слушать.

* * *

Отец говорил долго. Без обиняков — это было на него похоже — но медленно, как человек, который несколько раз уже проговаривал это про себя и всё равно не нашёл лёгкого способа.

Холдинг «Лозинский и партнёры» существовал девятнадцать лет. Строительство, девелопмент, несколько торговых центров в регионах. Не империя — но крепкое, живое дело, которое отец строил с нуля, из девяностых, когда строить означало ещё и выживать.

Полтора года назад что-то начало идти не так.

— Сначала один контракт сорвался, — говорил он, глядя в стол. — Думал — случайность. Потом второй. Потом налоговая проверка — плановая, сказали. Потом ещё одна. Потом партнёр на севере вдруг решил выйти из проекта. Без объяснений, просто — выхожу, возвращайте долю. А доля была вложена в стройку, которая ещё не окупилась.

— Ты взял кредит? — спросила Вера.

— Два. — Он наконец посмотрел на неё. — Под залог активов. Думал — перекроюсь, переживу квартал. А квартал не закончился, как я рассчитывал.

Вера молчала. Она слушала и одновременно считала — не цифры, их она ещё не знала, а логику. Два кредита. Сорванные контракты. Проверки одна за другой. Партнёр, который ушёл именно тогда, когда уход стоил дороже всего.

— Это не невезение, — сказала она.

Отец медленно кивнул.

— Нет.

— Кто-то это организовал.

— Я думаю — да. — Он встал, снова прошёл к окну. Эта привычка — говорить спиной — была у него с тех пор, как Вера себя помнила. — Но доказать не могу. И не знаю, кто. Может — Ветров. Может — кто-то через Ветрова. Может, я вообще не туда смотрю.

Ветров. Алексей Ветров — партнёр отца последние восемь лет. Вера помнила его смутно: крупный, громкий, всегда с коньяком в руке на отцовских праздниках.

— Где сейчас Ветров?

— В Дубае. С января.

— Удобно.

Отец обернулся. В его взгляде было что-то, что она не сразу опознала — и только потом поняла. Стыд. Дмитрий Лозинский стыдился. Перед ней.

— Верка, я должен тебе сказать ещё кое-что.

Она ждала.

— Есть человек, который готов закрыть долги. Полностью. И дать время на восстановление бизнеса. Без процентов, без давления. — Пауза. — Почти без давления.

— Почти, — повторила она.

— Его зовут Артём Северский. Ему тридцать шесть. Он... — Отец подбирал слово дольше обычного. — Серьёзный человек. Из тех, кто не объясняет, откуда у него возможности. Он предложил мне выход. Условие одно.

Вера почувствовала, как что-то холодное и очень спокойное опускается внутри — туда, где раньше жила уверенность в том, что жизнь устроена справедливо.

— Я, — сказала она. Не спросила.

Отец не ответил. Это тоже было ответом.

За окном снег падал всё гуще. Где-то в доме негромко звякнула посуда — мать накрывала на стол, потому что не знала, что ещё делать.

— Сколько времени у нас? — спросила Вера.

— Месяц. Может, чуть больше.

— Я хочу видеть все документы. Кредитные договоры, контракты, переписку с Ветровым — всё, что есть. — Она встала. — И я хочу знать всё о Северском. Всё, что ты знаешь.

— Вера. — В голосе отца было что-то надломленное. — Я не прошу тебя соглашаться. Я просто должен был тебе сказать.

— Я знаю, пап. — Она подошла и коснулась его плеча — коротко, твёрдо. — Ты должен был сказать. Ты сказал. Теперь моя очередь думать.

Она вышла из кабинета.

В коридоре остановилась. Прислонилась спиной к стене и закрыла глаза — на десять секунд, не больше. Именно столько она позволила себе на растерянность.

Потом открыла глаза.

Достала телефон и начала искать: Артём Северский, Москва, бизнес.

Результатов было неожиданно мало.

Для человека с такими возможностями — подозрительно мало.

Глава 2. Бумаги

Она работала до четырёх утра.

Отец принёс три папки и ноутбук с доступом к корпоративной почте. Сел рядом за стол, плечом к плечу, как сидел когда-то давно пока она делала уроки. Молчал. Она не просила объяснений — просто начала читать, а он сидел и смотрел как она читает.

Потом мать позвала его — тихо, из коридора, настойчиво, так, как зовут человека, которому нужно просто лечь и не думать хотя бы до утра. Он поднялся, положил руку ей на плечо — на секунду, без слов — и вышел.

Вера осталась.

Минуту она сидела неподвижно, слушая, как наверху закрывается дверь родительской спальни, как стихают шаги, как дом отдаёт дневной шум и переходит в ночной режим — тот, в котором слышно работу холодильника, потрескивание остывающих батарей, далёкий собачий лай за забором соседнего участка. Потом придвинула первую папку ближе, открыла ноутбук и поняла, что отступать поздно. Она уже внутри.

* * *

Комната была та же, что в детстве.

Она это поняла не умом — телом. Запах тот же, чуть пыльный, немного книжный. Лампа на столе та же, с жёлтым тёплым кругом — когда-то под этой лампой она писала сочинения, учила формулы, переписывалась с одноклассниками по ночам. Полка с книгами на которых она выросла — Булгаков, Толстой, несколько фэнтезийных томов, которые когда-то казались важными, потом стали просто частью пейзажа. Фотография с выпускного в самодельной рамке — она там смотрит прямо в камеру, серьёзная, как будто уже знает, что впереди Лондон и четыре года другой жизни.

Всё это существовало в странном, почти нереальном контрасте с тем, что лежало перед ней на столе. Кредитные договоры с печатями банков. Акты налоговых проверок. Распечатки переписки, где люди спокойно говорили о многомиллионных суммах как о чём-то обыденном.

Она прогнала это ощущение — несоответствие, детская комната и взрослые документы — и начала работать.

* * *

Лондонская школа приучила её к одному простому правилу: сначала понять структуру, потом искать аномалии. Не наоборот. Если идти сразу за аномалиями — можно принять за ошибку то, что является нормой для конкретного бизнеса, и пропустить настоящее.

Структуру она понимала к полуночи.

Понимать структуру для неё означало не запомнить цифры, а почувствовать дыхание бизнеса: откуда приходят деньги, куда уходят, где узкие места, где жир, а где кость. Лондонские преподаватели называли это «читать компанию как организм». Большинство студентов выучивали термин и забывали смысл. Вера смысл не забыла. Она научилась видеть в столбцах не суммы, а намерения людей, которые эти суммы двигали.

Холдинг «Лозинский и партнёры» — строительная компания среднего размера, несколько объектов одновременно, типовые схемы финансирования. Отец не изобретал велосипед — брал под залог активов, перекрывался краткосрочными кредитами в периоды кассовых разрывов. Ничего выдающегося, но и ничего криминального. Нормальный рабочий бизнес.

А потом структура начала расходиться.

Первый кредит — март позапрошлого года — был логичен. Кассовый разрыв между вложениями в стройку и поступлением денег от продаж. Стандартная история, такое бывает у всех. Сумма умеренная, сроки разумные.

Второй кредит вызывал вопросы.

Взят через четыре месяца после первого. Под залог того же объекта. Но у другого банка.

Вера остановилась на этом месте. Налила себе воды из бутылки которую взяла с кухни перед тем, как закрыться. Выпила. Подумала.

Когда берёшь второй кредит под тот же залог у другого банка — это либо означает что ты не знаешь о первом (что абсурдно, ты сам его брал), либо что ты знаешь и рассчитываешь закрыть первый до того, как второй банк обнаружит коллизию. Рискованная схема. Отчаянная.

Или — третий вариант — тебе помогли не заметить что делаешь. Кто-то рядом, кому доверяешь, говорил «всё нормально, подписывай».

Она открыла переписку с Ветровым за тот период.

* * *

Письма были странными.

Не содержанием — тоном. Это был важный нюанс, которому её учили специально: смысл слов часто вводит в заблуждение, но тон не врёт. Ветров писал коротко, уклончиво, с постоянной тональностью успокоения. «Решим на следующей неделе. Я занимаюсь этим вопросом. Не беспокойся, Дима, всё под контролем. Дай мне немного времени». Ни одной конкретной даты. Ни одного конкретного действия. Только заверения.

Классический язык человека, который тянет время.

Вера пометила эти письма и пошла дальше — уже не по диагонали, медленнее.

В середине второй папки она нашла то, что заставило её остановиться.

Акт налоговой проверки от октября. Стандартный документ, сорок страниц мелким шрифтом. Она листала по диагонали — налоговые акты имеют понятную структуру, важное всегда в приложениях — и вдруг замедлилась.

В приложении к акту был список контрагентов, которых налоговая запросила для проверки. Двенадцать компаний.

Она начала проверять их по реестру — методично, одну за другой. Это занимало примерно минуту на компанию, она засекла. Первая — реальная, адрес, директор, история работы. Вторая, третья — то же самое. Она уже шла на автопилоте, когда добралась до двенадцатой.

ООО «Стройинвест-Гарант».

Результат проверки выдал одно: компания зарегистрирована семь месяцев назад. Уставный капитал — десять тысяч рублей. Директор — Сырцов Павел Анатольевич. Адрес регистрации — жилая квартира в Люберцах.

Вера посмотрела на экран.

Потом открыла корпоративную почту и нашла договор с этой компанией.

Нашла быстро — он был в папке «Подряды», в алфавитном порядке, ничем не выделенный. Подряд на поставку строительных материалов. Сумма — восемнадцать миллионов рублей. Подписан отцом лично. Материалы по документам поставлены. Акт выполненных работ подписан. Деньги перечислены — в три транша, последний девять месяцев назад.

Она откинулась на спинку стула.

Восемнадцать миллионов ушли в компанию, которая существовала семь месяцев и юридически была квартирой в Люберцах.

И налоговая это видела. И молчала восемь месяцев. И пришла с проверкой именно тогда, когда холдинг уже не мог позволить себе ни задержки, ни штрафов, ни дополнительного внимания.

Это не было случайностью.

Случайность — это один сорвавшийся контракт. Случайность — это одна проверка. Но кассовый разрыв, и второй кредит под тот же залог, и однодневка с восемнадцатью миллионами, и молчащая налоговая, и два кредита, которые вместе создали долговую удавку — это не случайность. Это конструкция. Её строили.

* * *

Кто-то создал эту компанию. Кто-то подсунул отцу договор. Кто-то знал, когда именно натравить налоговую.

Вера смотрела на имя директора — Сырцов Павел Анатольевич — и думала о том, что за этим именем стоит кто-то другой. Кто-то, кто хорошо знал бизнес Лозинских изнутри — знал, когда подписываются договоры, знал через кого их можно протолкнуть, знал на каких объектах какие залоги.

Такой человек должен был сидеть рядом с отцом не один месяц.

Она открыла переписку с Ветровым снова. Теперь уже не читала письма — просто смотрела на хронологию. Август, когда предложил схему с долей. Сентябрь, когда подписали протокол. Октябрь, ноябрь — переписка становилась реже. Декабрь — короткие ответы. Январь — «я занят, позвоню позже».

Февраль — Ветров уехал в Дубай.

А в феврале же пришла первая налоговая проверка.

Совпадение было слишком аккуратным.

Вера записала имя в телефон: Сырцов Павел Анатольевич. Подумала. Добавила рядом: Ветров?

Поставила вопросительный знак.

Закрыла ноутбук. Сложила папки в стопку — аккуратно, по порядку. Встала, потянулась — спина затекла, плечи затекли, она не замечала пока не встала.

Было четыре утра.

За окном светало — медленно, неохотно, как это бывает в Москве в феврале. Не рассвет ещё — просто тьма становилась чуть менее тёмной. Серость накапливалась в углах неба.

Она постояла у окна минуту.

Думала о том, что завтра — то есть уже сегодня, через несколько часов — нужно будет разговаривать с отцом. Рассказывать что нашла. Смотреть как он реагирует на то, что увидит в её глазах — а он увидит, отец умел читать её с детства.

Думала о том, что у неё теперь есть имя. Сырцов. Маленькая зацепка, номинальная фигура, но зацепка.

И думала о Северском. О том, что он пришёл именно сейчас. О том, что он знал, когда прийти.

Эти две вещи должны были быть связаны — она чувствовала это, ещё не понимала, как, но чувствовала.

Она легла. Не раздеваясь — просто сверху одеяла, закрыла глаза.

Уснула почти сразу. Тело взяло своё.

Глава 3. Северский

Встреча была назначена на полдень. Ресторан в центре — не пафосный, но из тех, где негромко играет джаз и столики стоят достаточно далеко друг от друга. Место для разговоров, которые не предназначены чужим ушам.

Отец хотел поехать вместе. Вера отказала.

— Я хочу увидеть его без контекста, — объяснила она за завтраком. — Если ты рядом, я буду смотреть на тебя, а не на него. Буду думать — что ты думаешь. Это мешает.

Мать промолчала. Отец согласился — с видом человека, который не согласен, но понимает, что дочь права.

* * *

Вера приехала на десять минут раньше.

На ней было тёмно-синее пальто — купила в Лондоне на третьем году, хорошее, на несколько сезонов. Волосы убрала в хвост. Немного макияжа — она не увлекалась, просто чтобы лицо было лицом, а не бледным пятном с тенями под глазами. Она готовилась к этой встрече как к переговорам.

Не случайно — намеренно. Она хотела увидеть как он входит, как ведёт себя в чужом пространстве до того, как начнётся разговор. Люди в первые секунды — до того, как включили профессиональную маску — бывают честнее чем потом.

Села у дальней стены с видом на вход. Заказала воды. Стала ждать.

Официанту она уточнила — без льда. Лёд звенит в стакане, когда у человека дрожат руки, а ей не хотелось давать никому возможность это услышать. Маленькая предосторожность, которой её научил один знакомый адвокат: убери из обстановки всё, что может выдать тебя против твоей воли. Она расставила приборы чуть ровнее, чем нужно, и заставила руки спокойно лежать на столе.

Северский пришёл за пять минут до назначенного времени.

Она увидела его сразу как только он вошёл — и сразу поняла, что это он, хотя не знала, как он выглядит. Не, потому что он выделялся. Как раз наоборот.

Тёмный костюм, никакого галстука, никаких украшений, никакой демонстративности. Лет тридцать пять — тридцать шесть, как говорил отец. Среднего роста, чуть выше среднего — из тех людей у которых рост замечаешь не сразу, а потом понимаешь что приходится чуть поднимать голову. Тёмные волосы, коротко. Резкие черты лица — скулы, прямой нос, линия челюсти. Не красивый в том смысле в котором красивые люди знают об этом и пользуются — другой тип. Из тех на кого смотришь дольше чем нужно и не можешь сразу объяснить почему.

Собранный без напряжения — то особенное состояние тела, которое бывает у людей привыкших контролировать пространство вокруг себя, не думая об этом.

Он вошёл и сразу огляделся — не суетливо, просто один быстрый взгляд по залу. Профессиональный. Нашёл столик у окна — хороший выбор, видно вход и запасной выход, спиной к стене.

Сел. Достал телефон.

Не смотрел на вход.

Вера взяла стакан воды и пошла к нему.

Она сделала три шага — и он поднял глаза.

Как будто знал заранее.

— Вера Дмитриевна. — Он встал. Пожал руку — коротко, без задержки, без демонстрации силы. — Артём Северский.

— Я знаю, — сказала она.

Лёгкая пауза. Что-то похожее на интерес мелькнуло в его взгляде — быстро, почти незаметно — и исчезло. Осталась ровная нейтральность.

Они сели.

* * *

Официант возник немедленно, как будто ждал сигнала. Северский заказал кофе, не глядя в меню — значит бывал здесь раньше или заранее изучил. Вера попросила воды. Официант исчез.

— Вы изучили моё предложение? — спросил он.

— Я изучила документы отца, — ответила она. — Ваше предложение я слышала в пересказе. Хотела бы услышать от вас.

Он смотрел на неё без выражения. Не холодно — просто нейтрально, как смотрят на задачу, которую ещё не решили. Как смотрят когда думают, а не когда чувствуют.

— Я закрываю долги холдинга, — сказал он. — Полностью. Снимаю давление с текущих проектов. Даю вашему отцу два года на восстановление без вмешательства в операционное управление.

— В обмен на что.

— На брак. Официальный, публичный. Сроком не менее двух лет.

Он говорил ровно — без нажима, без попытки смягчить. Просто называл условия, как называют цифры в договоре.

Вера подумала, что это само по себе информация. Человек не чувствует неловкости от того, что говорит. Либо очень привык предлагать такие вещи, либо не считает это чем-то постыдным, либо умеет отделять слова от эмоций так что ничего не просачивается.

— Почему брак, — сказала она. Не вопрос — констатация необходимости объяснить.

— Потому что мне нужна определённая репутация в определённых кругах, — ответил он ровно. — Дочь Лозинского с лондонским образованием — это конкретный сигнал конкретным людям.

— Какой сигнал?

— Что я человек с долгосрочными интересами. Не временная фигура.

Вера взяла стакан воды. Сделала глоток. Дала себе три секунды.

— Вы понимаете, — сказала она спокойно, — что это звучит как объяснение, которое вы приготовили заранее. Удобное и неполное.

Он чуть наклонил голову. Совсем немного — жест не защитный, скорее принимающий.

— Да, — сказал он. — Понимаю.

Она не ожидала такого ответа.

Большинство людей на её памяти, когда им говорили что они говорят неполную правду, реагировали одним из двух способов. Либо начинали объяснять подробнее, наваливать слов, добавлять детали — тем самым подтверждая что правда была неполной и им есть что скрывать. Либо обижались и занимали оборонительную позицию.

Этот просто согласился.

И это было неприятно — не ответ, а то, что он застал её врасплох.

— Вы знаете, кто разрушает бизнес отца? — спросила она напрямую.

Секундная пауза. Почти незаметная.

— Почему вы решили, что знаю?

— Потому что человек с вашими возможностями не приходит на пепелище случайно. Вы пришли именно сейчас — когда холдинг максимально уязвим, когда отцу некуда идти, когда любые условия выглядят приемлемыми. И именно с такими условиями — брак, публичность, репутация. Всё это требовало времени на подготовку. Значит, вы знали, когда прийти.

Северский смотрел на неё. В этот раз нейтральность в его взгляде была чуть другой — как будто он пересматривал что-то, уже решённое. Что-то в его плане или в его ожиданиях.

— Вы умнее, чем ожидал ваш отец, — сказал он наконец.

— Это не ответ.

— Нет, — согласился он. — Не ответ.

* * *

Джаз играл тихо. За соседним столиком двое мужчин обсуждали что-то про логистику — Вера слышала обрывки, привычно фиксировала, отмечала как нерелевантное. Снег за окном прекратился, и Москва выглядела почти чистой — так бывает после снегопада на несколько часов, пока машины не успели всё испачкать.

— Мне нужно время, — сказала Вера.

— Две недели, — ответил он.

— Три.

Пауза. Короткая — он думал или делал вид что думает.

— Три, — согласился он.

Она встала первой. Он тоже встал — молча, без лишних жестов, без попытки задержать разговор.

— Последний вопрос, — сказала она. — Почему именно я? Не холдинг как актив, не отец как партнёр — а я, конкретно. У отца есть другие активы, которые проще взять.