Девкина заводь. Рассказы и стихи

Радости хватило ненадолго. Не прошло и двух часов, как всех охватила уже совершенная безысходность от невозможности глотнуть воды. Суховей жёг загорело-грязные лица бойцов; боевой дух где-то отдыхал, наверное, уже не близко от огневых позиций. Что за день такой выдался, не первый же месяц в этих условиях! Но как-то раньше было веселей и терпимей. Суховей… Да, если б не офицеры, которые на последнем удерживали бойцов у орудий, шевелившихся с сумасшедшими взглядами, всё б было уже давно кончено с дисциплиной на боевых порядках.

В перерыве между стрельбой Игорь подошёл к начальнику штаба дивизиона майору Онищенко:

– Фёдор, дай команду с каждого орудия приволочь бачки для пищи к ГАЗ-66. Проеду в горы в кошару, может, на пастухов выйду, затарюсь водой: иначе не дотянем, все уже пятый угол ищут из-за воды.

Подошёл СОБ.

– Ваня, давай командирам расчетов команду, пусть волокут тару капитану! – скомандовал Онищенко.

ГАЗ-66 взвыл, и Игорь, запрыгнув за старшего, махнул водителю рукой:

– Трогай, Семёнов, поехали!

Попылив по дороге минут сорок, машина, задрав нос, забралась на стоящую, выжженную от солнца высотку. Выехали на плато. Приземистые домишки из камня с покатой крышей и сараюха, загон для овец убого предстали перед глазами.

– Интересно, что у них с водой? – пробубнил под нос Игорь.

Подошёл чабан в халате и шапке, из дома вышли ещё двое.

– Эй, брат, воды надо на боевые! Нечего пить, понимаешь? – проговорил Игорь.

Чабан засуетился, взял Игоря за руку:

– Вот колодец! Набирай, командир! Конечно, дадим! – чабан открыл крышку забетонированного четырёхгранного колодца.

Вода струйками побежала по щекам, горлу, стекая на выбеленные от солнца х/б Игоря и водилы; кадыки жадно заходили вверх-вниз.

– Вечный кайф! Если он и есть, то это точно он! – подумал Игорь, – Есть, конечно, ещё один момент в жизни тоже важный, но не связанный с питьём воды, скорей даже наоборот, – закончил он свою мысль, пролетевшую у него в голове.

Набрав воды и поблагодарив радушных хозяев, тронулись назад.

Прошла неделя, а толку нет. Полевой лагерь, ряды палаток. Солнце так же нещадно палит голову, плечи, спину. Нет, сегодня лучше, нет этого горячего ветра. Но всё равно жарко, можно сказать: «Очень жарко, однако!».

Нахичевань. Жена с дочкой Олесей (фото автора).

В основном народ с утра на занятиях, повышают боевую подготовку. Игорь проснулся, перевернулся на кровати, задумался. «Духота, ну какой сервис под палящим солнцем в палатке? Да-а задница, блин!» – подумал он. Встал, насколько мог, поднял полы палатки: «Может, дунет ветерком!»

– Нет, не дует, зараза! Пойду прогуляюсь, поищу эту тень, – вставая, помечтал Игорь.

Пройдя по лагерю между палатками, он прекрасно понимал, что тени нигде нет, только под зелёным грибком дневального разве что кусочек на земле. Посмотрев вдаль на «лунный ландшафт» с верблюжьей колючкой, увидел командир дивизиона Володю Скамьина. Тот возвращался с контроля занятий. Оба забрались в палатку.

– Володя скинул куртку х/б, сел на кровать и по-хозяйски, достав пол бутылки тёплой водки, разлил в металлические кружки.

– Давай, Игорь, чухнем, по-другому избавиться от ненавистной жары не удастся.

– Ага, за укрепление воинской дисциплины в армии и на флоте, поехали! –– проговорил скороговоркой Игорь, отправляя тёплую жидкость внутрь себя.

Появившееся марево в башке сравнялось с наружным, мысли о ненавистной жаре отступили, и завязался неторопливый разговор про жизнь, про деток, про то, что надо бы помыться под душем с мылом. Пора бы домой!

А так всё равно жара, братцы, и никуда от неё не деться!

Екатеринбург, 2021 год.

МАМИНА ВОЙНА

(по воспоминаниям моей мамы Смольниковой (Саниной) Инны Никоновны)

Посвящаю деду Санину Никифору Андреевичу

и бабушке Кате, Екатерине Михайловне,

в девичестве Андреевой.

Мама. Смольникова (Санина) Инна Никоновна

(фото из архива автора).

Шёл 1943 год, третий год страшной войны. Советские войска шли от Сталинграда на запад, освобождая города, деревни и сёла родной страны, и подходили к небольшому городу районного значения в Запорожской области Мелитополю.

Ночь, гул бомбардировщиков в черном небе. Очень страшно. Девочки-сёстры, спасаясь от бомбежки, лежали, закрывая голову детскими ручками, с мамой Екатериной Михайловной Кравченко и соседями из своего переулка. Это за Юровкой в поле со стороны нынешнего авиагородка, за вырытыми капонирами.

Темная мгла украинской южной ночи периодически вспыхивала яркими фонарями белого света высоко над землей, которые постепенно, жутко покачиваясь, немного по спирали опускались вниз, ярко освещая землю, выискивая вражеские немецкие укрепления, технику, наконец-то просто людей, солдат вермахта. Советские самолёты ставили подсветку для работы артиллерии и авиации в ночных условиях.

Эти солдаты для маленькой, лежавшей на холодной осенней земле Инны, давно перестали быть людьми, а были просто фашистами, которых она люто ненавидела, ненавидела так, как могло только ненавидеть сердечко одиннадцатилетней девочки, недавно отметившей своё день рождение, второе уже день рождение, как они попали под оккупацию немецкой армии.

Эту ненависть она пронесла к немцам через всю свою жизнь и ничего с собой так и не смогла поделать. И уже в мирное время после войны, хоть и понимала, что люди все хорошие, но немцы так для неё и остались фашистами на всю жизнь.

Вдруг раздалась немецкая речь, солдаты, бряцая автоматами и переговариваясь между собой, остановились практически над головами, лежащих на земле под горой людей. Всё замерло, оцепенело в страхе. Даже земля, в которую хотелось вжаться, раствориться, и она, как видно, испугалась тоже – эта наша земля, что не пускала в себя, не давала исчезнуть в ней спрятавшейся от немцев и бомбёжки группе испуганных людей.

Но немцы переговорили и пошли дальше. Как потом сказала Виктория, одна из лежавших со всеми женщин, знавшая немецкий, они переговорили о том, что это лежат «цивильные», т.е. гражданские, и бог с ними… Им нужно было уходить. Пронесло.

У девочки Инны проносились в голове все последние события её войны. Вот приехал домой папа, один из руководителей железнодорожного узла Приднепровской железной дороги в Мелитополе, работавший в восьмом отделении старшим иженером-графистом, он отвечал за составление графиков движения всех поездов по этой дороге. Сказал, что нужно собираться и уезжать, т.к. немцы быстро продвигаются и подходят к Мелитополю, и уходит последний состав из города, а в нём есть вагон для железнодорожников узла и их семей.

Мама Катя, молодая ещё женщина, с которой сошелся отец в 1941 году за полгода до начала войны, и они стали вместе жить. Она то и взяла заботу над девочками.

До её появления Инна, будучи маленькой, дни напролет, по 12 часов просиживала на подоконнике, смотря, как ребятишки играют на улице, в ожидании сестры и отца, когда отец придет и можно будет хорошо покушать.

Сестра Вика была на четыре года её старше и уже училась в школе в первом классе. А отец, Санин Никон Андреевич (по рождению Никифор, потом в паспорте просто произошла описка и так и осталась) дни напролёт был загружен работой на железной дороге.

Так и жили сами, т.к. за то, что родная мать не следила за детьми, загуливала, в один из холодных осенних дней сестрёнки просто не могли попасть домой, пока не пришёл папа, и мокли под ледяным дождем, после чего Вика подхватила болезнь «летучий ревматизм», которая навсегда превратила её в больного человека, и отец просто выгнал жену из дома.

Он и раньше, с началом войны, предлагал жене переехать с детьми в Ташкент к своей сестре, но Катерина категорически отказалась, только вместе, чтобы не было к ней претензий, вдруг, что не так получится с девочками.

Сборы были недолгими, только самое необходимое, и уже они всей семьёй в вагоне. Да не суждено было им далеко уехать, как сразу за городом, на подъезде к Обильной, налетели немецкие самолеты.

Описать ужас бомбежки трудно, просто необъяснимо страшно было: визжащий звук моторов самолетов над головами, взрывы бомб, крики, вот и всё, что запомнилось. Состав был полностью разбомблен. Кто остался жив, потянулись кто обратно в Мелитополь, кто наоборот двинул на Восток.

Санин Никон Андреевич (фото из архива автора).

Мама-Катя сказала, что дальше они не пойдут, «куда с девчушками», и она с ними возвращается назад домой в свой домик на Юровке. А папа был руководитель, коммунист, ему нужно было уходить. Что чувствовали взрослые, что чувствовал отец, когда нужно было оставить самоё родное, в ту пору, в девять лет отроду, понять было трудно.

Советские войска отошли в спешке, почти незаметно, без особых боев. А немцы запомнились воем мотоциклов, они не зашли, они тучей въехали на мотоциклах в город, с автоматами на шеях, и мотоциклы, мотоциклы с солдатами… А, оставшиеся жители с ужасом смотрели в окна. Началась оккупация.

Немцы оказались разными. Те, которые служили на железной дороге, были людьми добрыми. Когда однажды Инна стояла у калитки, один из немецких железнодорожников, проходя мимо неё, улыбнулся и подарил конфету. А как-то два румынских солдата зашли к ним в дом, походили-походили, а когда ушли, Инна, мама и Вика обнаружили, что они украли пирог, который мама испекла из зерна, которое выменяла на вещи в Семёновке.

Самыми страшными были эсэсовцы. С появлением этих головорезов все прятались по дальним углам, а они проходили в своей форме с автоматами, с металлическими бляхами, словно бусы, висевшими у них на груди.

С ними рядом жил Дима, фамилию Инна забыла, но очень хороший мужчина, добрый, заботливый, приехавший то ли из Москвы, то ли из Ленинграда. Как оказалось впоследствии: он был подпольщиком, приносил им еду, бельё и доставал какие-то пропуска, справки, документы для соседей по улице, которые помогали избегать отправки в Германию.

Мама, Екатерина Михайловна, крутилась как могла. Чтобы раздобыть еду, ходила за город в Семёновку, выменивала вещи на кукурузу, зерно. У них в доме была небольшая мельничка, на которой крутили зерно, мололи на ней, и тогда сыпалась крупа. Из неё варили «затируху», это и не кисель, и не суп, но какая-никакая еда.

Правда, не смотря что мать наливала по полной тарелке, не успев её съесть, кушать тут же хотелось опять. Пройдет ещё много месяцев, когда девочка Инна первый раз наестся досыта хлеба. Это уже когда закончится война, когда отменят карточки.

Инна сидела за столом, а мама со своей сестрой сидели рядом, напротив. Инна доедала суп, маленький кусочек хлеба закончился, а так хотелось ещё хлеба, так сильно хотелось и она попросила маму: «Можно взять ещё кусочек?». И мама: «Бери, дочка, бери! Сколько съешь, столько и бери!» Сказала и заплакала…

Пройдет много времени, и уже став взрослой женщиной, выйдя замуж, уже воспитывая детей, Инна Никоновна, как и многие её сверстники, будет после еды одной ладошкой, проводя по столу, сгребать крошки хлеба во вторую руку, отправляя в рот драгоценные остатки.

Она вспомнила, как во время оккупации Мелитополя, к ним пришла родная мама и принесла молоко и конфеты, на что она обрадовалась, но сестра Вика забрала молоко и вылила его, а конфеты бросила в печь. Она их бросила, предала и пусть забирает свои конфеты!

А пока у Инны была радость, что немцы ушли и не стали убивать их «цивильных» и, продолжая лежать на холодной земле, под гул взрывов, у неё продолжали проноситься в детской головке сцены её войны. Много, очень много людей, молодежи угоняли в Германию.

Несмотря на то, что Дима, благодаря своим каким-то связям, пытался уберечь соседей от угона, в один из дней к ним в калитку постучались. Екатерина Михайловна вышла и увидела, что стоит немец и полицай из местных со списком. К ним подбежали её Вика и Инна.

Полицай сказал, что с ними проживает Вера, и её они заберут с собой. Мать испугалась, обвела рукой и говорит: «Мои только эти, больше никого нет, Вера с ними не проживает, такой нет!» Просто Вика, Вероника была очень худенькой из-за болезни и выглядела совсем маленькой девочкой, и у них закралась в списке ошибка, не Вероника, а Вера. Немец с полицейским переглянулись, махнули рукой и ушли.

На второй день мама их собрала и отправила от греха подальше в Вознесеновку к тёте Дусе, жене маминого брата. Девочки собрались и пошли, идти далеко, за город.

Путь их проходил через площадь, где нынче располагается, возле центрального рынка, автостанция. Выйдя на площадь, увидели четыре виселицы. Было страшно. Тётя Дуся девочек с радостью встретила и приютила. И они прожили в селе несколько месяцев, пока их не забрала опять домой мама Катя.

Немцы, оккупировав город, даже открыли школу в ДК железнодорожников, но Инна проходила туда всего несколько дней, т.к. рассказала маме, как учительница за баловство взяла ученика за ухо и головой била об стенку. Мама сказала: «Ты ж такая шустрая, будешь следующая». И больше в немецкую школу она не ходила.

А в 23-й школе, что на вокзале, находился немецкий военный госпиталь. Пройдут годы, и в ней будут учиться и закончат школу её дети – Саша и Наташа.

Война катилась на запад. Если в начале войны прятались в перекрытом окопе в огороде, что вырыл ещё отец, то после того, как пробегавшие немцы по улице чудом их не расстреляли, стали уходить в бомбоубежище к депо.

Наши бомбили в одно и тоже время, поэтому время бомбежки было определить легко. Народа набивалось просто немерено. Как-то спустились, а там стоять негде, не то, что сидеть.

И мама отправила их под лавку. Инна лежала, и по ней, и по лицу бегала крыса. Фу, гадость, и страшно же! По мере приближения фронта бомбежки усилились, и уже авиация не придерживалась времени.

Прятались также в сарай к соседям Раковским, там были нары и можно было даже полежать. Конечно от осколков ещё уберечься можно было, но вот от снаряда, конечно, или бомбы сарай плохое укрытие.

Красные полосы снарядов от Катюш, под ужасающий вой, проносились в сторону Запорожья. Наши бомбили уже всё подряд, и посёлки в том числе, рядом большой длинный дом стоял уже в развалинах.

Причем, бомбил и полк, ставший со временем родным для Инны. Полк базировался после войны в авиагородке, это недалеко от тех капониров, где, когда-то Инна с родными пряталась от бомбёжек.

Мелитополь, 1971 год. Женский хор гвардейского полка. 2-й ряд: сл. Мама, Инна Никоновна Смольникова. Верхний ряд: 2-я спр. Довгаль, т. Рая; сл. 2-я Кадакина. Нижний ряд: 2-я т. Нина Рыжакова. С баяном – Кадакин.

В этом полку она потом проработала много лет в офицерском клубе, выйдя замуж за офицера этого полка Володю Смольникова.

Как-то на танцах её пригласил бравый фронтовик, штурман из полка, и, танцуя с ним, она вспомнила ему о тех днях: «Тоже мне штурман, вы ж бомбили по Юровке вместо немцев, порой так, что мы не знали, куда спрятаться!» На что тот отвечал: «Ничего не знаю, я штурман, у меня полный порядок, это всё к лётчикам!»

А однажды, Инна, Вика и мама Катя увидели, как краснозвёздные истребители зашли в атаку прямо, как показалось, на них, открыв огонь из пулемётов. Возле дома лежали мешки, и Инна нырнула туда, только мама потом смеялась, что голова в мешках, а всё остальное наружу.

Полтора месяца шли бои уже за Мелитополь. Как говорили местные: «Всему виной ликёроводочный завод. Наши наступают, до завода доходят, напьются, немцы их выбьют, потом наоборот». А вообще, битва за Мелитополь была страшная, недаром Мелитополь считался "воротами в Крым".