Постоянные переменные

Мне приходит в голову человек, которого убил Костя, точнее то, что его жизнь может сейчас быть такой, как ее вижу я. Эти мысли нелепы, и я гоню их прочь. Я знаю о нем лишь то, что это был молодой мужчина, который однажды пришел в бар и подрался с моим братом. То есть ровным счетом ничего.

От обилия и наслоения этих ничего начинает кружиться голова.

С Сашей, девушкой из «Кометы», мы оказываемся в разных «буханках» – так местные называют единственные автобусы-газели, которые могут проехать по бездорожью Ольхона. Мы встречаемся только за обедом и у достопримечательностей на несколько минут и фотографируем друг друга. Вся экскурсия по Ольхону проходит впопыхах: мы постоянно трясемся в «буханках» и торопимся от одного места к другому.

Только у Шаман-Скалы мне удается почувствовать себя спокойно. Главная шаманская святыня – гигантская серебристая скала, обращенная к Байкалу – выглядит торжественно и в то же время очень просто. От нее веет уверенностью. Сложно представить, что именно здесь собираются шаманы и совершают жертвоприношения, проливают кровь, молятся. Но, вероятно, именно эта энергия и делает скалу Скалой, наделяя ее мощью. Она как максимальный антипод разных ничего является на острове всем.

В «Комете» на обратном пути почти все снова спят, теперь уже уставшие от впечатлений и тряски. Я нахожу глазами Сашу. Она не спит, и рядом с ней свободное место, но я все равно сомневаюсь, удобно ли к ней подсесть. Я опускаюсь в соседнее кресло, и у меня возникает эффект дежавю. По дороге туда я заняла место у окна – как выяснилось, оно принадлежало моей новой знакомой. Она вернулась с палубы и сообщила мне об этом, но тогда она еще не была для меня Сашей, и я не запомнила ее лица. А вот место – да.

В жизни мы часто пытаемся раз и навсегда определить для людей место, которое они будут занимать. Мы исходим из тех сведений, которыми обладаем во время знакомства или начала общения, а потом по привычке возвращаем людей «на место»: в знакомые роли и декорации. Для этого не нужно помнить лиц и следить за тем, как меняются близкие. Достаточно знать их место в своей жизни. Мне кажется, именно так мы теряем людей.

Саша долго рассказывает о путешествиях. Она была в Венесуэле и Японии, а сейчас ездила на Шумак – удивительное лечебное место в Сибири, где происходит «полная перезагрузка». Мы сходимся на обсуждениях поездок; Листвянки, из которой обе едем; долгого отпуска и путешествии в одиночку. Я ловлю себя на мысли, что за все время поездки впервые встречаю другую девушку, которая отправилась бы в путешествие без друзей, семьи или партнера. Мысль о том, что это московская свобода мысли выражается в свободе передвижений наполняет меня гордостью.

Спустя полчаса разговора я думаю о том, как Саше удается так долго путешествовать и задаю вопрос:

–– А чем ты занимаешься? По работе?

Незадолго до поездки я попала на домашнюю вечеринку к старым знакомым – одну из тех, что в возрасте 20 с небольшим посещала регулярно. Там этот вопрос задавали каждому еще в дверях. Как самый, возможно, даже единственно важный. Определяющий тебя и интерес к тебе. Там, среди успешных ученых, которым я долгие годы пыталась подражать (конечно, безрезультатно), я всегда стыдливо чувствовала себя никем. Пока не поняла, что для меня жизнь не ограничена работой. Я не равна тому, чем занимаюсь за деньги вне зависимости от того, насколько люблю это дело. Или даже: чем больше люблю – тем дальше я выхожу за рамки этого. Путешествия – один из способов действительно выйти из офиса и предстать перед миром без прикрытия своей профессии.

На далекий московский вопрос «Кто ты? Из какого ты мира?» Саша отвечает:

–– Я преподаю каратэ.

–– О, я была на одном занятии по каратэ… – говорю я и вспоминаю о том дне, когда пришла к брату на тренировку.

Саша работала в сфере продаж. Когда ее повысили до топ-менеджера, работа стала вызывать жуткий стресс и усталость, а увлечение каратэ на фоне этого только выиграло. Затем ей предложили стать тренером, и она бросила продажи. Стала учить детей и взрослых и возить на чемпионаты по разным городам и странам.

Примерно так поступил и Костя. Выбрал работу по душе, отказавшись от денег и офиса. Он всегда обожал детей, и они отвечали ему взаимностью. Я испытывала это и сама.

В те годы, когда Костя только переехал в Москву, мы часто собирались большими семьями у тети с дядей. Взрослые часами сидели в гостиной и разговаривали. Старшие братья и сестры-подростки старательно делали вид, что им уже не пристало играть с «малышней». А мы тем временем бегали по коридорам и бесились, предоставленные сами себе. Я помню, как мы прыгали на кроватях, что всячески было запрещено под угрозой того, что они сломаются и негде будет спать; прыгали со шкафов и шведской стенки на пол; устраивали фигурное катание в носках по паркету; играли в прятки, прячась на антресолях; выпускали хомяков бегать по квартире, а потом ловили их. Словом, развлекались, как умели все дети в эпоху до Интернета и смартфонов.

Костя был единственным взрослым, кто не считал себя выше наших игр. Он уходил из-за стола, чтобы поиграть с нами в догонялки, подбрасывал младших на руках и подбадривал тех, кто неудачно приземлялся во время испытательных прыжков со шкафа. Он был взрослым, но не до конца, не в плохом смысле этого слова, – и за это мы, дети, полюбили его сразу же и безоговорочно.

Несмотря на то что я была у него на занятии, каким он был тренером, я не знаю. Вероятно, хорошим. Во всяком случае так считают родители его учеников, которые и сейчас шлют ему в тюрьму посылки и пишут письма. Но чем больше я думаю о Косте, тем больше становится очевидным печальный факт: мы знаем людей в очень ограниченных ракурсах. На той единственной тренировке мне было тринадцать, Косте – двадцать пять, и он только начал преподавать. Я помню белую форму, маты и его широкую одобрительную улыбку. Само каратэ мне не понравилось. Мне, с детства привыкшей к танцам, косолапить – а именно так с точки зрения танцев выглядит стойка каратиста – никак не удавалось.

Каким он был тренером, для меня навсегда останется загадкой, потому что даже на тренировке я в нем видела брата. А братом он был хорошим.

Тобольск – Москва – Владивосток

Тобольск – последний город в моей поездке перед возвращением домой. Могучий, сибирский город, породивший и похоронивший неожиданное количество талантов. Он вдохновляет сквозь призму страха, словно романтический герой. Его исторический облик имеет мало общего с нынешним днем. Богатые белокаменные стены на возвышенности разительно отличаются от убогой запущенности среднестатистических улиц.

С Кремлем соседствует Тобольский централ, иными словами, каторжная тюрьма. Последние 30 лет – это музей, но ощущения, что тюрьмы в нашей стране стали сильно более гуманными с тех пор, нет. Я не планирую идти туда и уверяю себя, что не успею до закрытия, но ноги сами ведут меня.

Мое внимание сразу привлекает памятник жертвам политических репрессий. Перед глазами встают имена и лица нынешних. С началом войны Россия превратилась в страну невыученных уроков: исторических, конечно. Привычные памятники, праздники, символы – огромный пласт мирной культуры потерял всякий смысл и обнажил уродливое лицемерие.

Я брожу по тюрьме, разглядываю камеры, дотрагиваюсь до шипов на дверях, вдыхаю запах подвальной сырости. Горячий карцер с печью. Холодный карцер без отопления. Мокрый карцер, где по щиколотку налита вода. Горбатый карцер, в котором невозможно распрямиться. Перемещение по подземных переходам, чтобы не видели свет. Пыточные.

Сколько людей здесь страдало и погибало! Тысячи расстрелянных, иногда сотни за один день.

Мне и в голову не приходит думать о настоящих преступниках – их как будто здесь не было. Потому что были и невинные, неугодные государству, и сейчас их становится все больше? Потому что никто не заслуживал и не заслуживает такого обращения? Потому что тюрьма перестала быть для меня местом, где живут только преступники? Или точнее люди, в которых есть только преступное. Существуют ли вообще такие люди или каждый маньяк и убийца был кому-то хорошим братом, учителем, другом и сыном? Мы так меняемся в разных ролях.

Меня передергивает от попыток местных пиарщиков сделать из тюрьмы модное место. Но еще больше от посетителей, которые как ни в чем не бывало следуют за идеей, и это в 2023 году. Молодые парни щелкают друг друга на нарах. Мамы предлагают детям сняться в фас и профиль на фоне розыскной карточки. Люди покупают сувениры: сувениры из тюрьмы.

Я возвращаюсь в гостиницу с множеством мыслей и одним ощущением «от сумы да от тюрьмы не зарекайся». Пословица, которая раньше мне казалась очень и очень метафоричной, но чем старше я становлюсь, тем более буквально трактую ее.

Завтра я возвращаюсь в Москву из длительной поездки по Транссибу: нужно собирать вещи, но я автоматически перекладываю их с места на места и также поступаю со стопкой отельных бумаг на комоде. Из них выпадает конверт с названием гостиницы: «Восток». Внутри него лежит пустой белый лист – заготовка для письма.

#2

2023 – 2015

Я уже почти опаздывала по делам, но, натягивая носки, зачем-то впопыхах открыла электронную почту. Изящным цифровым движением прямо на моих глазах в нее прилетело письмо от человека, которого я когда-то любила настолько, что сбежала на другой конец света.

Его письмо стало одним из тех удивительных событий, которых совсем не ждешь и в то же время вопреки всему знаешь, что однажды они произойдут. Прошло семь лет с нашей последней встречи, и все это время я чувствовала, что когда-нибудь получу от него еще одно письмо. «Когда-нибудь» случилось в то воскресенье.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Слова из песни британской певицы Birdy – Let it All Go. В переводе с англ. яз.: «Но если мы достаточно сильны, чтобы впустить что-то, мы достаточно сильны, чтобы отпустить это».