Память на вынос

Он не соврал. После того как процедура вымыла из него страх, стыд и старую боль, а сегодня — ещё и кусок прошлого счастья, оставшиеся чувства обострились. Он смотрел на Машу и не вспоминал их общие вечера, их долгие разговоры, их первые осторожные прикосновения. Он просто видел её — здесь и сейчас, тёплую, живую, и этого было достаточно, чтобы внутри всё загудело, как оголённый провод под напряжением.

Он шагнул к ней, положил ладони на плечи. Футболка была тонкая, и он чувствовал тепло её тела под тканью. Маша не отстранилась. Он наклонился и поцеловал её — сначала осторожно, пробуя, потом глубже, настойчивее. Она ответила, запустила пальцы в его спутанные волосы, и от этого простого движения по телу прошла горячая волна, почти болезненная, как удар током.

Он прижал её к стене прихожей, не разрывая поцелуя, и услышал, как она тихо втянула воздух сквозь зубы. В голове шумело. Все мысли исчезли. Осталось только тело и его голод — простой, острый, честный. Никаких воспоминаний. Никакого прошлого. Только здесь и сейчас.

Димон не запомнил, как именно это случилось и в какой момент они оказались на кровати. Всё смешалось в одно сплошное ощущение: её кожа под его ладонями — влажная, горячая; её дыхание, сбивчивое, у самого уха; запах её шампуня, смешанный с запахом их разгорячённых тел; узкая полоска лунного света на полу, потому что шторы были задёрнуты неплотно; и темнота, в которой не было ни прошлого, ни будущего, ни страха, ни пустоты.

Раньше у них такого не случалось. Они ходили вокруг да около несколько месяцев: осторожные прикосновения, долгие взгляды, разговоры до полуночи на этой самой кухне. Димон помнил, как однажды она уснула, положив голову ему на плечо, и он просидел неподвижно два часа, боясь разбудить. Тогда это казалось важным и правильным. Теперь всё было иначе. Теперь он не думал ни о чём — только чувствовал. И чувства эти были яркими до рези в глазах, до дрожи в пальцах.

Когда всё закончилось, они лежали рядом на смятых простынях. Маша водила пальцем по его плечу, а он смотрел в потолок и слушал её дыхание. Внутри было тихо, но не пусто — скорее, как после грозы, когда воздух ещё пахнет озоном и где-то вдалеке ещё погромыхивает.

— Ты сегодня странный, — сказала она полушёпотом. — Но мне... понравилось.

Димон повернул голову и посмотрел на неё. В полутьме комнаты её лицо казалось мягче, моложе. Он хотел сказать что-то важное, но не нашёлся. Просто провёл ладонью по её волосам.

— Я скучал, — сказал он наконец. И это было правдой, хотя слово «скучал» не совсем подходило. Он не скучал. Он нуждался.

Маша улыбнулась и прикрыла глаза. Через минуту её дыхание стало ровным и глубоким.

А Димон не спал. Он лежал и думал. Не о Маше — о том, что он только что испытал. Он не помнил, было ли у него когда-нибудь что-то подобное. Не мог вспомнить. Но сейчас, лёжа в темноте рядом с засыпающей Машей, он чувствовал, как внутри всё ещё пульсирует горячая волна — живая, острая, настоящая. Такого с ним не случалось давно. Или вообще никогда. Он не знал.

И в глубине сознания, где-то под слоями пустоты, зашевелилась мысль. Подлая. Мысль о том, сколько может стоить такое воспоминание. Если за детскую влюблённость дали втрое больше обычного, то за это — за этот огонь, за эту дрожь, за этот вкус — сколько? Впятеро? Вдесятеро?

Он отогнал эту мысль почти сразу, но она не ушла. Она затаилась. Как зверь в подлеске, который ждёт своего часа. И Димон знал, что час настанет. Потому что внутри у него была пустота, которая требовала всё новых и новых порций тепла. И одновременно — всё новых и новых денег. Одно противоречило другому, но он пока ещё умел об этом не думать.

Он перевёл взгляд на спящую Машу. Лунный свет лежал на её плече тонкой полоской. Она была тёплой, живой и настоящей. И он пока ещё чувствовал это тепло. Пока ещё...

Глава 4. «Маша»

Часть 1

Утро после той ночи Димон помнил смутно, урывками, как помнят сон, который пытаешься удержать, но он утекает сквозь пальцы. Он проснулся на смятых простынях, один. Маша уже встала и гремела посудой на кухне. За окном моросил мелкий дождь, и свет был серый, неяркий, какой-то размытый, словно кто-то протёр стекло мокрой тряпкой и не досушил.

Он полежал ещё немного, слушая звуки из кухни. Чайник закипел и щёлкнул. Чашка звякнула о блюдце. Маша что-то напевала себе под нос — тихо, неразборчиво. Всё это было обыденно и оттого странно, потому что внутри у него до сих пор тлело что-то горячее, оставшееся с ночи, и это никак не вязалось с мирным утром, дождём и чайником.

Он встал, натянул джинсы и вышел на кухню. Маша стояла у окна, прижимая ладони к кружке с кофе. Повернулась, увидела его и улыбнулась.

— Кофе будешь?

— Буду.

Она налила ему кружку, и он сел за стол. Кофе был тот же растворимый, что и у него дома, но здесь, на этой кухне, он почему-то казался вкуснее.

— Дим, — сказала Маша, садясь напротив. — Что вчера было?

— В смысле?

— Ну... Ты пришёл, и всё было по-другому. Не так, как раньше. Я не жалуюсь, нет. Просто пытаюсь понять.

Димон отхлебнул кофе и задумался. Он мог бы рассказать. Мог бы начать с Серёги, с ржавой двери, с флаконов в картотеке Шрама. Но тогда она начнёт задавать вопросы, а у него не было ответов. Или были, но не те, которые ей хотелось бы услышать.

— Сам не знаю, — сказал он наконец. — Просто соскучился сильно. Давно тебя не видел.

— Три недели, — сказала Маша. — Три недели ты не отвечал на сообщения. Я думала, ты меня бросил.

— Я не бросал.

— А что тогда?

Димон молчал. Он смотрел в кружку, где на поверхности кофе плавала маленькая пузырчатая пенка, и пытался найти слова. Но слов не было.

— Я не брошу тебя, — сказал он. — Обещаю.

Маша посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах была смесь надежды и недоверия.

— Ладно, — сказала она наконец. — Давай просто позавтракаем.

Часть 2

День прошёл как обычно. Димон развёз заказы, покрутился у ресторанов, выкурил полпачки сигарет и заработал едва ли тысячу рублей. Но мысли всё время возвращались к Маше. К её запаху. К её коже. К тому, как она смотрела на него утром — будто пыталась разглядеть что-то, что он прятал даже от себя.

И ещё — к той мысли, которая зашевелилась в нём ночью и с тех пор не уходила. Мысли о деньгах.

Он прикидывал и так, и этак. Если продать одно воспоминание о ней — не всё, а только одно, самое яркое, — сколько дадут? Шрам говорил, что счастливые воспоминания в цене. А то, что случилось этой ночью, было определённо счастливым. Острым. Насыщенным. Может быть, самым насыщенным из всего, что у него осталось.

Но как его продать? Он же не сможет вспоминать Машу и одновременно не вспоминать. Или сможет? Процедура изымала переживание, оставляя факт. Он будет знать, что был с ней, что трогал её, что чувствовал что-то важное. Но само чувство исчезнет. Останется только пустая оболочка события — как киноплёнка без звука.

Он отогнал эту мысль и снова закурил. Пальцы дрожали.

Вечером он опять пошёл к Маше. На этот раз купил вино — самое дешёвое, в коробке, но всё-таки. Она открыла ему и, увидев коробку, рассмеялась.

— Ты меня балуешь, — сказала она и взяла его за руку.

Они сидели на кухне, пили вино из разномастных кружек, и Маша рассказывала про свою работу — про вредного начальника, про новую кофемашину, которая сломалась на второй день, про странного клиента, который требовал капучино без пенки. Димон слушал вполуха. Он смотрел на её руки, на то, как она жестикулирует, на то, как смеётся, запрокидывая голову. И внутри у него боролись два желания.

Первое — просто быть с ней. Чувствовать тепло, слышать смех, держать за руку.

Второе — вынуть это чувство из себя, упаковать во флакон и отнести Шраму. Посмотреть, сколько дадут.

— Дим, — сказала Маша, перестав смеяться. — Ты меня вообще слушаешь?

— Да, конечно. Кофемашина сломалась.

— Это было пять минут назад. Я сейчас про другое рассказывала.

— Извини. Задумался.

— О чём?

Он помолчал, потом взял её за руку.

— О тебе.

Она улыбнулась, но в глазах осталась тень — лёгкая, едва заметная. Она всё ещё не понимала, что с ним, и это непонимание точило её изнутри, как вода точит камень.

Ночью всё повторилось. И снова это было остро, горячо, почти невыносимо. И снова — мысль о деньгах.

Часть 3

На следующий день Димон пошёл в ломбард.

Он не планировал. Просто ноги сами принесли его к ржавой двери, и он постучал три раза, прежде чем успел передумать. Шрам открыл и, увидев его, кивнул, как старому знакомому.

— Два, — сказал Димон, усаживаясь в кресло.

Шрам поднял бровь, но ничего не сказал. Поставил на столик два флакона, протёр их тряпочкой.

— Давай по порядку.

Первое воспоминание — первая ночь. Димон закрыл глаза, и голос Шрама повёл его обратно. Вот Маша открывает дверь, мокрые волосы, тонкая футболка. Вот он целует её в прихожей. Вот они на постели, и лунный свет полоской лежит на полу. Воспоминание разгоралось, набирало силу, и Шрам держал флакон у его виска, и всё, что было в той ночи горячего и живого, медленно перетекало в стекло, оставляя в голове только факты.

Когда открыл глаза, жидкость во флаконе была золотисто-розовой, с крошечными искрами. Шрам запечатал флакон и взял второй.

— Дальше.

Второе воспоминание — сегодняшняя ночь, под утро. Димон снова закрыл глаза. Голос Шрама загудел. Он вспоминал. Запах вина из кружки. Её смех над глупой шуткой. Её ладонь на его плече — осторожная, почти невесомая. Темнота за окном и тишина, в которой было только их дыхание. Воспоминание текло, уходило, и с ним уходило что-то ещё — он не знал что, но чувствовал, как внутри становится просторнее и холоднее.

Когда открыл глаза во второй раз, флакон был розово-жёлтым. Без искр.

— Второй слабее, — сказал он. — Цена ниже.

Шрам запечатал флакон, приклеил этикетку и убрал в ящик. Потом протянул конверт.

Димон взял его и вышел.

На улице он закурил и только тогда почувствовал, что внутри что-то изменилось. Стало тише. Не пусто, а именно тише. Он знал, что был с Машей. Знал, что она была с ним нежна. Но сама нежность теперь вспоминалась как-то отстранённо, будто это случилось не с ним, а с кем-то, про кого он читал в книге. Однако всё остальное — Машин смех над дурацкими шутками, её привычка щуриться, когда она слушает, тепло её плеча под его ладонью — всё это осталось. Поблёкло, но осталось. Он всё ещё помнил, за что её любил. Просто само слово «любил» стало звучать глуше.

Он спрятал конверт в карман и пошёл домой.

По дороге домой он зашёл в салон связи и купил новый телефон. Без трещин. Без глючащего гнезда. Продавец долго возился с сим-картой, и Димон ждал, разглядывая витрину с чехлами. Новый аппарат лёг в ладонь гладко и приятно. Хоть что-то новое. Хоть что-то целое.

Часть 4

Следующие две недели Димон поставил на поток.

Он не называл это так — слово «поток» резало слух и попахивало чем-то механическим, конвейерным, а ему не хотелось думать о себе как о конвейере. Но по сути это был именно поток. Он приходил к Маше через день, иногда — два дня подряд. Приносил вино, цветы, шоколад — теперь он не забывал про мелочи, потому что мелочи помогали. Маша оттаивала, смеялась, запускала пальцы в его волосы и больше не спрашивала, что с ним происходит. Она решила, что он исправился. Что кризис миновал. Что её Димон вернулся.

Он не возвращался. Он добывал.

Каждая ночь с ней давала ему новый материал — яркий, горячий, насыщенный. Он научился смаковать эти моменты не ради них самих, а ради того, что будет потом. В процессе он был внимателен и жаден, запоминал каждую деталь, каждое прикосновение, каждый звук — не потому что хотел сохранить, а потому что знал: чем детальнее воспоминание, тем дороже оно уйдёт. Маша принимала его жадность за страсть и была счастлива. Ей не приходило в голову, что она стала расходным материалом.

По утрам он шёл в ломбард.

Шрам принимал его без комментариев. Только однажды, запечатывая очередной флакон — на этот раз жидкость была уже просто тёплого жёлтого оттенка, — он заметил вскользь:

— Качество падает.

— В смысле? — Димон сидел в кресле, ещё не до конца придя в себя после процедуры.

— В прямом. Насыщенность уже не та. Цена будет ниже.

— Почему?

— Потому что чувство притупляется. Ты же не железный. С каждым разом ты испытываешь к ней всё меньше, и воспоминание выходит бледнее. Это закон.

Димон хотел возразить, но не стал. Он и сам чувствовал, что что-то уходит. Не к Маше — к нему самому. Каждая ночь с ней всё ещё была горячей, но уже не такой острой, как первая. Каждое утро он всё ещё шёл в ломбард, но уже не с тем трепетом. Деньги капали, но и они начинали казаться чем-то обыденным. Он зарабатывал больше, чем когда-либо, но тратил так же быстро — на сигареты подороже, на кроссовки, на бесполезные мелочи, которые не приносили радости.

Однажды ночью он лежал рядом с Машей — она уже спала, положив голову ему на плечо, — и вдруг понял, что почти ничего не чувствует. Совсем. Не ту горячую волну, что накрывала его раньше, а что-то слабое, едва заметное, как отголосок далёкого грома. Он смотрел на неё — на её ресницы, на полуоткрытые губы, на тонкую жилку на шее, — и не ощущал ничего, кроме усталости. Она была красивая, тёплая и живая, но он смотрел на неё как на старую фотографию, которую пересматривал слишком много раз.

Вот тогда ему стало страшно. По-настоящему страшно. Не от того, что он теряет её, — это он понял бы. А от того, что он теряет способность терять. Что исчезло не только тепло, но и холод. Что внутри разрастается не боль и не радость, а спокойная, ровная, бесконечная пустота.

Он аккуратно высвободил плечо, встал и вышел на кухню. За окном горел фонарь — одинокий, жёлтый, в ореоле мелкого дождя. Димон достал сигарету и закурил, глядя на этот фонарь и пытаясь вспомнить, когда в последний раз ему было по-настоящему хорошо.

Не вспомнил. Потому что то самое «хорошо» он продал сегодня утром.

Часть 5

Маша позвонила через два дня. Димон взял трубку не сразу — смотрел на экран и ждал, когда имя перестанет светиться. Но оно не переставало. И он ответил.

— Привет, — сказала она. — Ты опять пропал.

— Занят был, — ответил он.

— Ты всегда занят. Может, увидимся?

Димон помолчал. Он знал, что она ждёт. Знал, что нужно сказать «да». Ещё неделю назад он сказал бы «да» без колебаний — не потому что хотел её видеть, а потому что хотел добыть ещё один флакон. Но теперь даже это желание угасло. Она больше не была источником дохода. Она больше не была источником тепла. Она просто была — где-то там, на другом конце провода, со своим кофе и своими вопросами, на которые у него не осталось ответов.

— Не знаю, Маш, — сказал он честно. — Давай я сам наберу, когда разгребу дела.

— Ты всегда так говоришь, — её голос дрогнул. — И никогда не набираешь.

— Я наберу.

— Дим, у тебя кто-то появился?

— Нет. Никого.

— Тогда что? Что с тобой?

Он закрыл глаза. Он мог бы рассказать. Мог бы объяснить про флаконы, про процедуры, про то, как он продал их первую ночь, вторую, третью, а потом и все остальные, пока они не кончились. Но он не рассказал. Потому что стыдно. Потому что страшно. Потому что она не поймёт, а если поймёт — будет ещё хуже.

— Я устал, Маш, — сказал он. — Просто устал.

— Ты меня ещё любишь?

— Люблю, — сказал он. — Конечно, люблю.

Но голос прозвучал плоско, и они оба это услышали.

— Ладно, — сказала она. — Я позвоню позже.

И положила трубку.

Димон остался сидеть в своей кухне, глядя на рыжие разводы на потолке. Он пытался вызвать в себе хоть что-то — злость, тревогу, сожаление. Но внутри было тихо и ровно. Слишком тихо. Слишком ровно. Как комната, из которой вынесли почти всю мебель, оставив только голые стены и лампочку под потолком.

Он достал конверты — целую стопку, скопившуюся за две недели, — и пересчитал деньги. Вышло много. Очень много. Хватило бы на месяц вперёд, а то и на два. Но радости от этого не было. Только холод.

За окном шёл дождь. Димон докурил, лёг на кровать и уставился в потолок. В голове было тихо. Только на краю сознания, как всегда, крутилось что-то чужое — запах больницы, осколки кружки, автобус с разбитой фарой и чьи-то шаги в темноте. Они стали громче. Ближе. Он почти различал лицо того, кто шёл.