Мое имя ANONYMOUS

— Я совсем не ангел, солнышко, — голос Ронни вышел мягким, но сухим, потрескавшимся по краям. — Просто… я хорошо знала твою маму. И не могла иначе.

И слишком сильно её любила, — пронеслось в голове, но застряло в горле комом. Некоторые слова — смертельные. Их нельзя выпускать в больничные коридоры, иначе они отравят здесь всё окончательно.

— Спасибо вам, — прошептала девочка.

А затем она шагнула вперёд и отчаянно, по-детски крепко обняла её. Прижалась всем телом, будто Ронни была единственным твёрдым предметом в этом зыбком океане хлора и безнадёги. У Ронни перехватило дыхание. Внутри, где-то за слоями кода и брони, что-то попробовало вздохнуть — впервые за долгие годы.

Она не смогла поднять руки в ответ. Пальцы одеревенели. Она просто замерла, боясь, что от малейшего движения этот хрупкий момент рассыплется в пыль.

— Спасибо… — повторила девочка, отстранилась и почти бегом бросилась обратно к палате, словно боялась оставить мать одну даже на лишний удар сердца.

Когда дверь закрылась, Ронни наконец позволила себе выдохнуть. Тихо. Почти неслышно.

— Не за что, сестрёнка… — едва слышно прошептала она пустоте, глядя не на дверь, а сквозь неё — на ту женщину за стеклом.

Глава 4

Ронни вывалилась на улицу резко, словно больница сама выплюнула её, не пожелав переваривать. Холодный дневной воздух ударил в лицо плотной, шершавой стеной. Она замерла, жадно втягивая его ноздрями, пытаясь вымыть из лёгких липкий налёт хлорки, плесени и металлическое послевкусие чужой боли. Уличные запахи были грубыми, пыльными, едкими, но они были — живыми. Разогретый асфальт, пережаренное масло из закусочных, вонючий выхлоп старых движков — всё это казалось честнее и чище той стерильной гнили, что осталась за спиной.

Она сделала ещё один вдох, на этот раз — до боли в груди. Казалось, больничный воздух вцепился в её рёбра изнутри, и его нужно было выталкивать силой, как яд. Горло саднило, а по коже всё ещё бежала мелкая, противная дрожь — эхо той палаты, того взгляда через стекло. Даже её собственная тень на асфальте казалась надломленной, словно тоже пыталась отряхнуть с себя этот запах смерти, упакованной в пластик.

Ронни медленно пересекла парковку, чувствуя, как с каждым шагом контроль над телом возвращается, вытесняя оцепенение. Резкий солнечный свет бил в глаза, словно пощёчина, возвращающая в реальность. Мир снова обретал форму — не белую и плоскую, а привычно грязную, угловатую, настоящую. Она дошла до байка и положила ладони на руль. Под пальцами отозвался прогретый металл. Шум улицы, равнодушный и громкий, стал её лучшей защитой. Этот Город никогда не делал вида, что заботится, — и именно за это она его сейчас любила.

Телефон вздрогнул в ладони еще до того, как она успела потянуться за шлемом. Просто системное уведомление, короткий импульс, напомнивший, что этот кусок пластика и кремния сейчас куда живее, чем она сама. Ронни взглянула на дисплей: на черном стекле не было ничего, кроме её собственного отражения — бледного, с тенями под глазами, которые не смог бы скрыть ни один фильтр. Именно эта пустота, глядящая на неё в упор, вдруг стала невыносимой.

Ей нужно было за что-то зацепиться. Вынырнуть.

Она открыла контакты и замерла на имени Кэсси. Это была её единственная связь с миром, где не существовало крови, программного кода, запаха озона и бесконечного писка больничных мониторов. Несколько секунд Ронни просто смотрела на буквы, чувствуя, как ледяная корка внутри медленно, с болезненным скрипом начинает подтаивать.

Нарушив собственное правило «быть в тени», она нажала на вызов.

— Алло? — Кэсси сорвалась на крик почти мгновенно, будто всё это время гипнотизировала экран. — Рон?! Ты сама мне звонишь? Господи, у меня сейчас случится инфаркт, клянусь!

— Да-да, успокойся, — Ронни шумно выдохнула, прислонившись бедром к байку. Тепло металла через джинсы немного успокаивало. — Я собиралась набрать. Просто... возник один напряг.

— Напряг? — подозрительность в голосе Кэсси можно было резать ножом. — Ты так заорала, будто тебе в горло вцепился маньяк. Что там у тебя случилось?

Ронни на секунду зажмурилась. Ложь всплыла в голове сама собой — привычная, обкатанная, стерильная.

— Курьер, — бросила она, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично. — Постучал в дверь так, будто собирался вынести её вместе с косяком. Я спросонья дернулась, вот и всё.

— Ронни... — Кэсси вздохнула, и в её интонациях раздражение смешалось с мягкой заботой. — Я серьезно подумала, что ты грохнулась в обморок или еще что. Ты меня до смерти напугала.

— Прости. Не хотела.

Между ними повисла пауза — тяжелая, настоящая, одна из тех, что обнажают трещины в отношениях. Кэсси сдалась первой.

— Ладно. Где ты сейчас?

Ронни перевела взгляд на серую громаду за спиной.

— У больницы. То есть... уже уезжаю.

— У больницы? — тон Кэсси снова стал тревожным. — С тобой всё в порядке?

— Всё нормально, — отрезала Ронни слишком быстро. — Просто дела.

Подруга, к счастью, не стала копать глубже — она знала, где проходят границы, за которыми Ронни превращается в ледяную стену. Вместо этого она включила свой привычный режим «ураган»:

— Знаешь что? Тебе нужно встряхнуться. Немедленно. Я сейчас в центре, занимаюсь шопинг-терапией — покупаю платье, которое мне совершенно не нужно, но которое я обязана иметь. Приезжай. Живо.

Ронни прикрыла глаза, представляя этот ад: толпы людей, навязчивый бит из колонок, слепящий свет витрин и бесконечные очереди в примерочные. Этот шум выматывал её сильнее, чем дешифровка многоуровневого протокола.

— Кэсс... — начала она, уже заранее сдаваясь.

— Возражения не принимаются! — перебила та. — Ты звучишь так, будто готова рухнуть лицом в асфальт. Я куплю тебе самый крепкий кофе и заставлю примерить что-нибудь такое, от чего тебя перекосит. Будет весело!

Ронни не выдержала и усмехнулась. Кэсси была единственным человеком, чьему давлению она позволяла себя ломать.

— Ладно, — прошептала она. — Подъеду.

— Вот и умница. Жду у входа в «СкайМаркет». И Рон? Не вздумай свернуть в переулок и исчезнуть. Я тебя из-под земли достану.

Ронни закатила глаза, но уголок губ предательски дрогнул.

— Даже не сомневаюсь.

Ронни завершила звонок и натянула шлем. Двигатель отозвался резким, злым рывком, возвращая её в реальность. Она рванула с места, оставляя больницу позади — серый бетонный склеп, липкое послевкусие которого всё ещё преследовало её, как запах гари.

Постепенно дорога начала меняться. Асфальт становился ровнее, дома — выше и наглее. Здесь улицы уже не напоминали открытые раны; здесь Город накладывал плотный слой грима, пытаясь казаться цивилизованным. Серые коробки окраин сменились стеклянными фасадами, которые отражали солнце так яростно, что приходилось щуриться. Это была другая вселенная: женщины в пастельных пальто и мужчины в костюмах, чьи наручные часы стоили больше, чем её байк и жизнь его владельца. Даже воздух здесь ощущался иначе — стерильный, пропущенный через мощные фильтры кондиционеров. Но под этой полированной маской Ронни всё равно чуяла знакомую гниль. Просто здесь она пахла не помойкой, а дорогим парфюмом и старыми деньгами.

Проезжая мимо летних веранд ресторанов, она кожей чувствовала на себе взгляды — быстрые, настороженные, колючие. Так смотрят на открытый огонь: и страшно, и глаз не отвести. Зеркальный визор её шлема отражал десятки лиц, стертых в одну безликую массу. Анонимность была её второй кожей, и в этом районе она защищала лучше любого бронежилета.

На светофоре рядом притёрся кабриолет. Из колонок бил тяжёлый, дорогой бит, а девушка на пассажирском сиденье самозабвенно красила губы, не удостаивая мир вокруг даже мимолётным взором. Ронни отметила её безмятежность — хрупкую, как хрусталь, который страшно задеть. В этом квартале люди могли позволить себе роскошь не знать о том, что дышит в подворотнях на другом конце города. Деньги возвели здесь иллюзию абсолютной безопасности, и местные охотно принимали её за реальность.

Дорога расширилась, фасады стали ослепительно белыми. Огромные особняки стояли плечом к плечу, словно элитная гвардия, охраняющая свою крепость. Ронни проносилась мимо грязи, искусно спрятанной под идеально подстриженными газонами. Тишина здесь была иной: не пугающей, как у больницы, и не звенящей, как в трущобах. Это была тяжёлая, купленная тишина, которая требовала уважения и не прощала ошибок.

Через несколько минут впереди вырос торговый центр — многоэтажный стеклянный улей, обвешанный баннерами брендов, чей логотип стоил дороже годовой аренды квартиры. Перед входом кипела жизнь: люди смеялись, позировали для селфи и болтали о пустяках с такой страстью, будто участвовали в бесконечном светском спектакле.

Ронни заглушила двигатель. Гул мотора смолк, и в наступившей тишине она впервые почувствовала, как запах больницы отступает, не выдержав натиска искусственных ароматов дорогой парфюмерии, доносившихся из дверей.

Стоило ей войти внутрь, как её накрыло волной тщательно выпестованного благополучия. Кондиционированный воздух был идеально откалиброван — в меру холодный, пропитанный нотами свежемолотой арабики и новой кожи. Здесь царил культ потребления, где коллекции менялись каждые две недели, чтобы никто не смел чувствовать себя богатым слишком долго. Полы были отполированы до состояния зеркала, в котором дробились огни и подошвы прохожих, а мягкий, льющийся отовсюду свет создавал иллюзию стерильности. Но это была не больничная чистота, а демонстративная, как в музее дорогих игрушек.

Люди вокруг двигались плавно, почти грациозно, будто каждое их движение было заранее отрепетировано перед зеркалами бутиков. В этом мире не было места сутулым плечам или взглядам в пол.

Кэсси материализовалась в толпе почти мгновенно — высокая, яркая, вооружённая той самой ослепительной улыбкой, которая в этом фальшивом Городе всегда казалась Ронни опасным избытком искренности. Она замерла у витрины, обвешанная пакетами, как трофеями после удачной охоты.

На ней не было ни одной лишней детали: строгие брюки, невесомая блузка и макияж настолько безупречный, что он казался частью её ДНК, а не результатом усилий перед зеркалом. Весь её облик был выверенным, глянцевым, транслирующим успех в каждом жесте.

Увидев Ронни, она энергично замахала рукой и, не дожидаясь приглашения, буквально вломилась в её личное пространство. Кэсси обхватила её свободной рукой — легко, порывисто, с тем привычным теплом, которое всегда заставляло Ронни непроизвольно расслаблять плечи.

— Ну наконец-то! — Кэсси выдохнула это так драматично, будто ждала на перроне последний поезд. — Я уже мысленно похоронила нашу встречу. Была уверена, что ты снова пропадёшь на своей работе на сутки, а потом пришлёшь сухое «была занята».

Ронни заставила себя приподнять уголок губ. Это была едва уловимая попытка улыбнуться — почти искренняя, но всё ещё скованная недавним холодом больничных коридоров.

— Ну… как видишь, я здесь, — тихо отозвалась она, стараясь, чтобы голос не звучал слишком надтреснуто.

Кэсси засияла ещё ярче, и это её внутреннее солнце, казалось, могло затмить все софиты торгового центра. Для неё этот приезд Ронни был не просто встречей, а настоящим триумфом жизни над работой. Затем отстранилась на шаг и окинула подругу своим фирменным сканирующим взглядом — быстрым, беспощадным, профессионально-оценочным. Её нос тут же брезгливо сморщился.

— Рон, ну что это опять на тебе? — Она ткнула пальцем в потертую кожу куртки, затем в грубую ткань джинсов. — Ты выглядишь так, будто пробиралась сюда через пустыню после налета на банк. Или как будто спала в подворотне.

Ронни безразлично пожала плечами.

— Я и пробиралась. Не через пустыню, конечно, но на байке через весь город.

Кэсси закатила глаза с таким мастерством, что это граничило с драматическим искусством.

— «На байке», — передразнила она, выплюнув слова так, словно Ронни призналась, что приехала на телеге, запряженной крысами. — Ты в курсе, что нормальные люди, — она выразительно ткнула пальцем в сверкающий пол, — давно пересели на машины? С климат-контролем, мягкой кожей и воздухом, который не отдает гарью и дешевым бензином!

— На машине я бы стояла в пробке дольше, чем длится моя жизнь, — хмыкнула Ронни.

— Прекрати! — Кэсси решительно перехватила её под локоть, увлекая к эскалатору. — В нашем кругу люди не ездят на мотоциклах. Они их коллекционируют как антиквариат. Выставляют в стеклянных боксах с подсветкой, пьют рядом виски и хвастаются перед гостями. Но никто, Ронни, слышишь? Никто не гоняет на них, как член уличной банды.

— А я не коллекционирую. Я езжу, — Ронни позволила себе едва заметную усмешку.

Кэсси издала тяжкий вздох, словно вся тяжесть мира легла ей на плечи.

— Господи, дай мне сил дожить до конца этого дня.

Но тут же она смягчилась, и в её голосе прорезалась настоящая теплота:

— В следующий раз я лично запихну тебя в автосалон. И мы выберем машину. Красивую, быструю, подходящую тебе по статусу. Это не обсуждается.

Ронни покачала головой, но внутри внезапно стало тихо и уютно. Это было то редкое ощущение дома, которое она находила только рядом с этим стихийным бедствием по имени Кэсси.

— Посмотрим, — ответила она, прекрасно зная, что в её словаре это означает «никогда».

Кэсси, однако, просияла так, будто сделка уже закрыта, и потащила её вглубь торгового рая — туда, где витрины предлагали тысячи способов стать счастливее за очень большие деньги.

Бутик встретил их оглушительным блеском: стеклянные витрины без единого отпечатка, безликие манекены в застывших позах и мягкий, театральный свет, который заставлял самую простую ткань выглядеть неприлично дорого. Продавщицы улыбались с пугающим единообразием — казалось, их отбирали по калибру ослепительно-белых зубов и способности не моргать слишком часто.

Кэсси ориентировалась в этом лабиринте роскоши без карты. Она уверенно потянула Ронни к стойкам с вечерними нарядами, где в воздухе витал аромат шёлка, атласа и фальшивой беспечности. Здесь висели платья в стиле «наследница империи в отпуске»: струящиеся ткани, ручная вышивка и ценники, которые могли бы накормить целый квартал в нижнем городе.

— Смотри! — Кэсси выцепила из ряда платье цвета венозной крови, вскинула его над головой и прищурилась, словно режиссер на кастинге. — Рон, оно просто обязано стать твоим. Такое же дерзкое и драматичное... как ты сама.

— Как геморрой, — пробормотала Ронни.

Тем не менее, она неохотно взяла ткань в руки. Шёлк оказался пугающе мягким и живым, он моментально впитал тепло её ладоней. Дорогая, статусная вещь. И при этом — абсолютно, до тошноты не её.

Кэсси тем временем уже вовсю мародерствовала в следующем ряду.

— Вот это — точно да. И это. И, пожалуй, вот это, с открытой спиной… — Её руки летали по вешалкам с пугающей скоростью.

Ронни наблюдала за этим хаотичным захватом шёлка, и внутри неё шевельнулось глухое раздражение.

— Кэсс, остановись. Ты покупала платья вчера. И позавчера. И, кажется, всю прошлую неделю. Ты что, скармливаешь их какой-то чёрной дыре в своей квартире?

— В гардероб, дорогая, — Кэсси даже не обернулась, её голос звучал беспечно, почти нараспев. — Каждое платье — это настроение. А у меня, как ты знаешь, палитра богатая.

— Это не палитра, это клинический диагноз, — отрезала Ронни, скрестив руки на груди.

Кэсси фыркнула, но улыбка не сошла с её лица.

— Ох, не ворчи. Мне нужно что-то особенное для приёма.

Ронни медленно подняла взгляд от вешалки. Внутри кольнуло недоброе предчувствие.

— Какого ещё приёма?

Кэсси замерла. Её рука, тянувшаяся к очередному платью, повисла в воздухе. Она обернулась, и в её глазах промелькнуло искреннее, не поддельное удивление.

— Того самого, — она на секунду запнулась, и тон её голоса упал на октаву. — Который устраивает твой отец. В конце этой недели.

Она покосилась на Ронни — осторожно, боком, как сапёр, который только что услышал характерный щелчок под подошвой.

— Ты ведь... идёшь? Да?

Ронни машинально сжала ткань ближайшего платья, просто чтобы занять руки и не дать пальцам дрогнуть. Она заставила своё лицо превратиться в непроницаемую маску, которую так долго тренировала.

— Стоп, — её голос прозвучал неестественно ровно. — Я впервые слышу об этом.

— Что? — Кэсси моргнула, её гламурное облачко безмятежности лопнуло с сухим треском. — Как это не слышала? Он же... ну... — она осеклась, прикусив язык слишком поздно.

Ронни приподняла бровь, и этот взгляд был холоднее любого программного кода.

— Он мне не говорил, Кэсс. Ни слова.

Наступила секунда такой плотной тишины, что в ней стал слышен шелест кондиционеров. Кэсси заерзала, явно не зная, куда деть взгляд.

— Ой, боже, как неудобно-то вышло! — воскликнула она вдруг слишком громко, фальшиво, пытаясь склеить разбитую атмосферу. — Значит, сюрприз! Наверняка он просто хотел сообщить в последний момент. Ну, значит тем более надо выглядеть идеально!

Кэсси, не дав подруге ни секунды на осознание, подхватила целую охапку платьев — рубиновое, изумрудное, серебряное, какое-то безумное облако с перьями — и рванула к примерочным, словно за ней гнались.

— Я ЗАЙМУ КАБИНКУ! — выкрикнула она уже на ходу, растворяясь в зеркальном лабиринте коридора.

Ронни осталась стоять посреди этого святилища шёлка и блёсток. В руках она всё еще сжимала платье — холодное, струящееся, чужое. Она даже не помнила, когда успела его взять. Окружающая роскошь вдруг показалась ей декорациями к спектаклю, в котором ей снова навязали роль без права голоса.

Она простояла в оцепенении еще несколько секунд, глядя на невесомый шелк в своих руках, а потом резко выдохнула и потянулась к телефону — привычный, почти защитный жест. Экран вспыхнул, вонзившись в глаза холодным светом, и первое, что она увидела — уведомление, висевшее в топе как приговор.

СМС. От него.

Ей не нужно было открывать сообщение, чтобы знать содержание. Ронни чувствовала этот тон кожей еще до того, как буквы сложились в слова.

«Если ты не перестанешь меня игнорировать, я пересмотрю вопрос твоей охраны, Роксанна».

Роксанна. Имя, которым он пользовался не для того, чтобы позвать, а чтобы указать её место в иерархии. Имя-клеймо, которое она ненавидела каждой клеткой своего тела. В этой короткой строчке не было ни вопроса, ни заботы — только холодный ультиматум, замаскированный под родительское наставление.

Ронни закрыла глаза и медленно, сквозь зубы, досчитала до трёх, пытаясь усмирить взметнувшийся внутри гнев. Потом нажала «вызов». Гудки тянулись вязко, как патока, забивая уши монотонным ритмом, пока не раздался сухой щелчок соединения.

— Да неужели?! — голос отца ударил, как плеть. Раздражённый, острый, лишённый даже тени приветствия.

Она непроизвольно выпрямилась — выученная годами реакция, будто этот тон обладал физической силой, способной ломать позвоночник.

— Здравствуй, — выдохнула она слишком поспешно. — Я не видела твоих звонков.

— Ну разумеется. Я так и понял, — холодно бросил он, словно ставил очередную галочку в бесконечном списке её провалов. Ни крупицы тепла. Ни одного лишнего звука. Только бизнес, в который он превратил их семью. — В конце недели мы устраиваем приём.

Ронни сжала корпус телефона так сильно, что пальцы побелели.

— Какой ещё приём?..

— Если бы ты чаще реагировала на мои звонки, Роксанна, ты бы не задавала лишних вопросов. Твоё присутствие обязательно, — перебил он, не терпя даже намёка на возражение. — Это не обсуждается. Машина будет у тебя в 18:00. Постарайся на этот раз выглядеть презентабельно.

И, не дожидаясь ответа, он оборвал связь. Короткие гудки посыпались в ухо, как удары молотка по гвоздям.

Ронни замерла с телефоном у уха, вслушиваясь в пустые гудки. Они казались оглушительными в наступившей тишине — куда более громкими, чем ледяной голос, который только что диктовал ей условия жизни.

Она медленно опустила руку, глядя на погасший экран, а затем резко, будто аппарат внезапно раскалился и обжёг ладонь, отшвырнула его на ближайшую банкетку у примерочных.

— Вот и поговорили, — процедила она сквозь зубы. Губы предательски дрогнули. — Ни «привет», ни «как ты», дочка… Ни черта.

Она зажмурилась так сильно, что в висках отозвалось тупой, пульсирующей болью. В горле встал комок — смесь из ярости, которую некуда было выплеснуть, и старой, детской обиды, которую она давно пообещала себе не чувствовать.

— Да пошёл ты, папа, — выдохнула она в пустоту бутика. Тихо, но с такой тяжестью, будто эти слова были единственным, что удерживало её от падения.

Ей хотелось одновременно разрыдаться и расхохотаться этому абсурду: она только что взламывала защищенные серверы, а теперь дрожит из-за одного звонка. Но она просто сделала глубокий вдох, заставляя легкие работать.

Ронни вскинула голову на шум: из-за зеркального поворота высунулась Кэсси. Она уже успела наполовину втиснуться в какой-то новый наряд и теперь отчаянно сражалась с непослушной молнией.

— Р-о-о-о-нни! — пропела она на весь бутик. — Ты собираешься оценивать мой триумф, или я выберу сама, а ты потом скажешь, что я выгляжу как шторы из дешёвого отеля?!

Ронни прикрыла глаза на мгновение, выталкивая образ отца из мыслей. Она собрала рассыпавшиеся волосы в тугой узел, словно затягивая на себе узлы самообладания. Перехватила со скамьи телефон и сделала шаг навстречу подруге.

Кэсси, едва взглянув на её лицо, мгновенно сдулась. Игривый тон исчез. Платье в её руках, стоившее как подержанный седан, больше не было «настроением» — теперь она прижимала ворох дорогой ткани к груди, как старого плюшевого мишку, пытаясь защитить Ронни от невидимого удара.

— Эй… — Кэсси подошла вплотную, заглядывая подруге в глаза с той проницательностью, которую она обычно приберегала для дефектов на шёлковых швах. — Ты как? У тебя такой вид, будто ты готова кого-то убить.

Ронни выдавила усмешку — вымученную, сухую, едва затронувшую уголки губ.

— Всего лишь поговорила с отцом, — призналась она. Голос прозвучал хрипло, будто она долго кричала, хотя на самом деле не проронила ни звука.

Кэсси закатила глаза с таким искренним пренебрежением, будто отец Ронни был не главой корпоративной империи со стальной хваткой, а просто нудным соседом, который вечно жалуется на шум.

— Ну конечно, он. Могла бы и не уточнять. Опять включил режим «Я — император галактики, а вы все — мои досадные недоразумения»?

— Можно и так сказать, — пробормотала Ронни. — Ты попала в точку.

Кэсси шумно выдохнула и с силой хлопнула ладонью по вороху платьев, словно прихлопывала назойливое насекомое — или саму мысль об отце подруги.

— Всё, табу. Стираем его из памяти. У меня тут ЧП мирового масштаба: помоги мне сделать выбор, пока я в порыве шопоголического безумия не скупила этот бутик целиком.

Она стремительно развернулась к зеркалам, привычным жестом поправляя безупречный локон.

— Итак. Вот это? Или вон то? Или то самое, которое я еще не нашла, но которое обязано существовать и идеально подчеркивать мою трагическую красоту? — Кэсси закружилась на месте, жонглируя вешалками. — Ронни, я тону в шёлке! Выручай!

Ронни сделала шаг вперед и перехватила одно из платьев, придирчиво проверяя натяжение швов.

— Вот это. Оно сидит на тебе так, будто его шили прямо на твоей коже, — вынесла она вердикт. — Второе… забудь. Оно делает тебя слишком квадратно-уютной.

— Оскорбила и спасла одновременно. В твоём стиле, — Кэсси фыркнула, но в глазах вспыхнуло искреннее облегчение.

И вдруг замерла и прищурилась, словно только что заметила в комнате слона:

— Погоди-ка. А тебе? Что мы возьмем тебе? Серебряное? Или то черное, с глубоким вырезом? Я обожаю на тебе черный. Но красное… Рон, красное на тебе — это чертовски опасно. Но так вкусно!

— Даже не начинай, — отрезала Ронни, вскидывая ладони в защитном жесте. — У меня в шкафу полно платьев. Они нормальные. Новое мне не нужно.