Тень Великого Древа

– Я в ответ также предложил Старшему Сыну дружеские объятия и узы вечной верности – в случае, если он бросит Сайленс и придет на помощь нам. Но боюсь, на это не стоит рассчитывать. В Закатном Береге есть лишь один полководец, готовый сражаться против кайров, и он уже здесь.

– Ммм… – Джоакин поразмыслил. – Каков же выход, генерал?

– Вы мне скажите, сир.

– Я?..

– Первым днем осады, пока кольцо еще не сомкнулось плотно, барон Доркастер покинул город с Перстом Вильгельма и сотней воинов. Знаю, что поехал он не куда-нибудь, а прямо в Клык Медведя, чтобы взять графство Нортвуд под свой контроль и обеспечить Крейгу Нортвуду более насущные заботы, чем поход на запад. Примерно так описал мне ситуацию граф Виттор, а вы, сир Джоакин, можете добавить свое мнение: справится ли барон?

– Мое мнение?

– Конечно. Вы же знаете его, вместе служите одному сеньору.

Джо поскреб затылок.

– Ну… Доркастер не выглядит особенно опасным воином. На поле боя я бы не полагался на него. Но в таком закулисном деле… Если надо тихонько прокрасться в город и учинить переворот… Доркастера мало кто заподозрит, поэтому-то он может выполнить задачу.

– Применит ли он Элиаса Нортвуда?

– Элиаса?..

Генерал поморщил краешек рта:

– Милая Эйлиш, что я говорю в таких случаях?

– Что не любите людей, которые часто переспрашивают. Они швыряют камни в гладь мысленного потока.

– Простите, – смешался Джоакин. – Просто я не понял, о каком Элиасе речь. О старом Нортвуде, да?

– Конечно, сир. Он ведь находится в распоряжении вашего господина?

– По правде, генерал, я не знаю. Что-то слышал об этом: Айви когда-то его стерег. Но лично я не видел в замке никакого Нортвуда. Если даже он в плену у графа, то содержится не здесь.

– Оно и к лучшему, не так ли? Ведь отсюда было бы сложно вывезти его.

– Угу…

Генерал, полностью удовлетворенный, занялся кашей. Джоакин почувствовал себя дураком: это же Хорис должен был ответить на его вопросы, но вышло наоборот!

– Генерал, я надеюсь, по второму делу вы дадите более многословный совет. А то ведь я не буду знать, что доложить графу.

– Скажете, что провели вечер в приятном обществе, вкусно поели, а после ужина предались любви со своей женщиной. Это и есть главное в жизни, а политика да войны – только мишура.

– Гм. Тем не менее, я обязан задать второй вопрос. Какой части войска поручить охрану спуска?

Закатники дружно поглядели на него. Генерал – лукаво, Лахт Мис – пристально.

– До сей поры спуск охранялся нашим полком. Граф недоволен нами?

– Графа тревожит количество задних. Оно растет во всех подразделениях. В том числе, боюсь, и в вашем.

– Задние… – повторил Хорис задумчиво и сделал долгую паузу.

Оборона спуска была сложным вопросом. Нынешняя армия Шейланда состояла из четырех разрозненных частей, и каждая имела свои недостатки. Собственные рыцари графа, пережившие мятеж Ионы, были полностью надежны, но малочисленны, и требовались в замке. Кайры Флеминга славились боевым мастерством, но они же – кайры, одной крови с теми, что за стеной! Быть может, даже лично знают Ориджина или Блэкберри. Разумно ли ставить их на самый ответственный участок?.. Затем, имелся Перкинс – верный Шейланду, словно пес, и владеющий Перстом Вильгельма. Но его солдаты в большинстве своем – бандиты и наемники, люди без чести. Они-то чаще всего пополняют ряды задних… А лучшим сочетанием мастерства и надежности до сего дня могли похвастать закатники Хориса. Но то, что нынче Джоакин увидел на спуске, не походило на прочную оборону.

– Словом «задние», – спросил генерал, – вы именуете людей, недостаточно твердых в вере?

– Недисциплинированных, ленивых, непослушных приказам. Тех, что спят на вахте или едят коней.

– Стало быть, тех, чья воля и разум слабее усталости и голода. Мне грустно думать о них, но правда проста: в любом войске имеются задние. Не существует полка, свободного от этого бремени. Командир может лишь выдумать способ наилучшим образом распорядиться ими. Потому я и поставил их на оборону спуска.

Джо нахмурил брови:

– Вы не ошиблись, генерал? Разве не спуск – самое опасное место?

Хорис ухмыльнулся и глянул на Эйлиш, призывая ее ответить.

– Славный мой, если кайры пойдут на штурм, нижняя половина спуска обречена. Неминуемо падет и бастион, и нижний вал. Врага можно остановить лишь на середине спуска, когда северное войско сожмется до ширины дороги. Наша надежда – стрелки на верхнем валу.

Лахт Мис добавил:

– Все, кто стоит ниже, побегут с началом боя. Но именно это от них и требуется: своим бегством заманить кайров повыше, на узкую дорогу, под огонь Перстов.

– Разумно, – хмыкнул Джоакин. – Но остался третий вопрос…

Он умолк, сбитый с толку сказочным, божественным запахом. Денщик внес в шатер сковороду, на которой дымились пять ломтиков жареного мяса. Кажется, ничего более приятного он в жизни не нюхал!

– Давайте же приступим к главному блюду трапезы, – торжественно сказал Хорис.

Закатники молчали, пока денщик раскладывал мясо по тарелкам. Потом приступили к молитве – отчего-то не в начале ужина, а сейчас, при перемене блюд. Джо не выдержал и попробовал кусочек. Никогда бы не подумал, что конина может быть такой сочной и мягкой!

– Генерал, ваш повар – гений!

– И святой человек, – согласился Хорис. – С мыслями о Ней…

Он положил мясо в рот.

– С мыслями о Ней… – повторили Эйлиш, Мис и адъютант.

Все принялись жевать – медленно, вдумчиво, будто бы даже с трепетом.

Чудесный вкус заставил людей забыть о беседе. Оно и хорошо, поскольку третий вопрос отнюдь не способствовал аппетиту. Джоакин молча и с наслаждением поглотил ломоть мяса. Сердечно поблагодарил генерала, отер губы салфеткой и лишь тогда вернулся к делу:

– Неловко беспокоить вас такою темой, но я сделал тревожное наблюдение, и граф велел мне обсудить это с вами. Нынешним утром мы видели на склоне группу солдат из вашего полка, они варили и собирались съесть нечто с дурным запахом. При моем появлении спрятали какую-то кость и уклонились от ответов на мои вопросы. Простите, генерал, но я боюсь, как бы они не ели мертвечину.

– Хм. Непростое дело, сир Джоакин, – жестом степного кочевника Хорис огладил усы. – Почему вы думаете, что их пищей был покойник?

– Они быстро спрятали кость, но я успел заметить ее размер. Она не принадлежала ни коню, ни крысе. Могла быть собачьей, но псов почти не осталось, а все, что уцелели, стоят на учете у лорда Мартина.

– Вы видели только одну кость?

– Да, генерал.

– Значит, они могли употребить не целого покойника, а лишь его фрагмент?

– Скорей всего, так и было… Но какая разница? Вы хотите разыскать поврежденный труп?

– А далеко ли отстояло это место от лазарета?

– Совсем не далеко, ярдов сто.

– Кто знает, производились ли утром хирургические операции?

Хорис адресовал вопрос своим подчиненным. Эйлиш не знала, а Мис ответил утвердительно:

– У одного сержанта отняли руку.

– Какое это имеет… – начал было Джо, но тут понял сам. – Фу, мерзость, дрянь! Святые боги, это же отвратительно!

Хорис печально склонил голову.

– Да, сир, ужасно. Я разыщу этих солдат и подвергну строгой каре. Если вас не затруднит, помогите мне с опознанием.

– Так точно, генерал.

– Нет более постыдного дела, чем пожирание плоти живого человека. Даже если эта плоть была отделена от тела.

– Да, генерал! Меня чуть не стошнило. Это почти то же самое, что жрать мертвеца!

Хорис решительно качнул головой:

– О, нет, сир, я не могу согласиться. Кто ест живую человеческую плоть, тот совершает надругательство над природой. Но тот, кто употребляет плоть покойника с должным почтением и молитвой, тот поклоняется священному таинству смерти.

– Невелика разница! И то, и другое гадко!

– Вы тысячу раз, не смущаясь, ели свинину. А мертвый человек, в отличие от свиньи, наполнен духовностью. Он близок к Павшей и любим ею. Приобщаясь к мертвецу, мы прикасаемся к божественному. Важно делать это с молитвою и мыслями о Ней.

Джоакин судорожно сглотнул. Уставился на свою тарелку.

Зажал рот рукой, вылетел из шатра, упал на колени, корчась от спазмов.

Закатники вышли следом и некоторое время наблюдали, как Джоакин блюет.

– Он не приемлет Ее, – сказал Лахт Мис.

– Он не приемлет себя, – возразила Хаш Эйлиш. – А Павшая давно уже владеет им.

– Моя девочка, – генерал потрепал ее по затылку и обнаружил влагу на волосах. – О, дождь начинается, как я и говорил!

– Общий подъем! – скомандовал Лахт Мис. – Готовься к дождю! Начать помывку и сбор воды!

Все вокруг засуетились, вынося ведра, котелки, кадки. Кто-то раздевался, кто-то бегал в поисках мыла, кто-то готовил щетки, чтобы мыть коней.

Джоакин перекатился на спину и подставил лицо первым каплям ливня. Подумал: какая гадость! Трупоеды проклятые! Падаль, фу…

Полежал еще немного, умылся, сплюнул остатки тошноты.

Подумал: черт, зря меня вырвало. Через час снова захочу жрать.

Звезда – 2

Июль 1775 г. от Сошествия

Герцогство Альмера

Тьма, как поздно она догадалась!

А хитрый Эрвин говорил ей, когда еще доверял. Гвенда, Луис, Минерва, жидкости тела… Это была лишь одна теория, Эрвин придумывал их пачками, Аланис слушала вполуха, не веря, что в тот раз он попал в цель. Тьма! Сообрази она вовремя…

Глядя в зеркало, она терла пальцами засос на шее, потом облизывала их, как леденец. Сухо. Ни капли слюны не осталось. Целая ночь прошла, уже утро…

Пауль только раз поцеловал Аланис, и то в шею. Пауль ни разу не пытался ее взять. Приказал солдату изнасиловать ее – хотя мог сам. Но каждого ханида вир канна он поцеловал прямо в губы. В губы. Каждого.

Она вымазала маслом засос на шее. Тщательно стерла кусочком хлеба и съела. Может быть… Нет, не может. За ночь высохло начисто, да и смазалось об подушку.

А впереди – Альмера. Первые сотни дикарей уже прутся через Юлианин мост, чтобы грабить, топтать, пожирать ее родную землю.

Аланис видела тренировки ханидов, слышала все наставления. Легко управлять Перстом Вильгельма, она бы точно справилась. Нужна лишь… жидкость тела.

Кровь Пауля ей не получить. Если б она могла нанести ему рану, то могла бы и убить. Вонзить нож в глаз или шею… Тогда – конец пути, шаваны разорвут ее на куски. И пускай, спасение Альмеры стоит такой цены! Беда в другом: Аланис не верила, что сможет. Напади на Пауля – он отразит любой выпад. Подкрадись сзади – он почувствует и обернется. Посмотри ему в лицо – содрогнешься и сама выронишь нож. Простым клинком его ни убить, ни ранить.

Но существуют и другие жидкости тела, кроме крови.

* * *

Перейдя Юлианин мост, орда ворвалась в Красную Землю. Пауль задал бешеный темп движения: тридцать миль в день. Даже на выносливых конях и при наличии заводных, трудно было выдержать такую скорость. Не оставалось времени на фуражировку, сбор и распределение припасов. Пауль не успевал кормить войско. Он решил эту проблему, сказав любимые слова:

– Сыны Степи, берите все, что можете!

Орда рассыпалась веером, развернулась по широкой полосе. Каждый ган рыскал сам по себе, силясь не отстать от Пауля и при этом – как можно больше награбить. Любой городишко, любая деревня и хутор становились добычей. Заметив малейшее селение, шаваны рвались туда, пока их не опередили всадники другого гана. Влетали в село, рубили мужиков, насиловали баб, потрошили дома, сгребали припасы. Все – наспех, опрометью, без разбору. И сразу – по коням и в путь, за новой добычей. Разрозненные, дикие, жадные, они не походили на армию. Река гноя – вот что это было. Лавина смрадной жижи, которая делилась на потоки, ручьи и струи. Затекала всюду – на каждую дорогу, в каждый дом, каждую щель. Когда волна спадала, оставалась голая земля, заваленная мертвечиной.

Струи гнилого потока не согласовывались между собой, не получали приказов, не давали отчета. Ими правили только два желания: не отстать от Пауля и как можно больше сожрать. Они не наступали, не маршировали, не совершали маневр – они текли.

Один альмерский полк мог нанести им огромные потери, прежде чем шаваны собрались бы в единую силу. Но в этих краях не было ни полка, ни батальона. Вторжение так потрясло Альмеру, что все разбегались без боя. Орда с Перстами Вильгельма – два ужаса, соединенных в одном. Даже Снежный Граф не устоял. Шансов нет, остается бежать. Бежать!..

В разграбленных селах и городках не попадалось ни единой верховой лошади – все владельцы коней уже ускакали прочь. По дорогам ползли караваны беженцев: телеги, запряженные волами, пешие люди под грузом заплечных мешков. Завидев шаванов, они бросали все, кидались россыпью в поля… Но куда уйдешь от потопа?

Бывали и такие села, где ничего не ожидали. Жили себе как прежде, делали свое. Орда мчала быстро, кое-где опережая новости. В таких местах люди даже не пугались, ведь давно уже не было войны с шаванами. Встречали их, как ни в чем не бывало… Словно те хутора в пустыне Надежды.

Главное ядро орды – Гной-ганта и ханида вир канна – немного отставало от передовых отрядов. Аланис ехала по землям еще не полностью уничтоженным, но уже затопленным гнилою рекой. Час за часом, день за днем она наблюдала, во что превращается Альмера. Когда-то в поезде она шла из вагона в вагон, не находя ничего, кроме трупов. То был всего лишь один поезд. И трупы чужих людей.

Ни зеркальце, ни рубины на длинных пальцах, ни воспоминания – ничто уже не помогало. Ее душа неумолимо прекращала существовать. Разрывалась на части, сгорала по кусочку… Она должна была действовать. Любою ценой.

Пауль не всегда был возле нее – иногда выезжал в авангард или смещался на фланг. Но каждый день по нескольку часов он ехал рядом с Аланис. Задача казалась простой: поцеловать его.

Она попробовала в первый же час после Юлианина моста. Приблизила коня, посмотрела Паулю в глаза и… Приступ сильнейшей тошноты подкатил к горлу. Легче было бы поцеловать скелет, вырытый из могилы. Видимо, Аланис побелела, раз Пауль спросил:

– Что с тобой? Отравилась, что ли?

– Нездоровится… Лихорадка… Дай воды.

Она гордилась тем, как быстро придумала выход. Во фляге Пауля присутствует его слюна, достаточно просто хлебнуть…

– Муха, сюда, – подозвал Пауль. – Угости даму водой.

Тем днем и следующим Аланис следила за ним: как он ест, откуда пьет? Нельзя ли украсть его ложку, допить его вино? Как ни противно, но хотя бы сгрызть его объедки?..

Пауль был очень внимателен на сей счет. Флягу хранил при себе и никогда не расставался с нею. Сам ополаскивал винную чашу, из которой пил. Ложку омывал водой и насухо вытирал. Объедки бросал собакам, а если псов рядом не было – зарывал в землю.

Аланис напросилась к нему на ужин. Он не был ей рад: возможно, злился за бунт в Славном Дозоре. Насколько смогла, она приняла жалобный, заискивающий вид. Пролепетала кротко:

– Гной-ганта, ну прости меня… У женщин бывают такие дни…

– Жрать хочешь? – уточнил Пауль.

– Угу.

– Подадут в твой шатер.

– Я хочу с тобой… Хочу, чтобы простил.

– Ладно.

Она села, как кошка, впритирку к нему. От близости с этим существом все внутри сжалось. Пауль дал ей миску и чистой ложкой насыпал каши. Свою ложку взял в другую руку, чтобы была подальше от Аланис.

Она запихивала в себя еду, сочиняя способ… Как бы случайно перепутала миски, сунула ложку в чужую, но Пауль тут же отодвинул ее. Сказала игриво:

– Меня бы порадовало вино…

Потянулась к его чаше – он подал ей другую, а свою отнял. Она больше не посягала на его пищу, боясь быть разоблаченной. Нет, так не выйдет. Нужен поцелуй. И… почему бы не сейчас?

Пауль вроде бы простил ее и снизошел до разговора. Велел больше не шалить, обещал сломать оставшиеся пальцы. Звучало даже ласково… Она спросила: хорошо ли одета сегодня? Он похвалил. Она задела рукой его колено. Тем временем заходило солнце, розовели поля, небо наливалось ультрамарином. Если поцелуй с Паулем хоть когда-нибудь может выглядеть естественно – то именно сейчас.

Она посмотрела на его губы… И поняла: только один обмен жидкостями возможен между ними – ее рвотные массы обольют его с ног до головы.

Час за часом и день за днем Аланис видела растоптанные, разграбленные села. Они гвоздями вколачивались в душу, оставляя все меньше живого. Все острее, жарче, злобней она ненавидела себя. Что вам стоит, герцогиня: взять и поцеловать одного человека! Вы – хуже тряпки, ни на что не пригодны!.. С каждым мертвецом на дороге, с каждым опустошенным полем, с каждою обугленной избой росла ее решимость. Рано или поздно Аланис пересилила бы себя, смяла в латной рукавице все свое женское, сделала бы что нужно…

Но не только решимость набирала сил. Презрение и отвращение к Паулю крепчали с каждою милей. Мертвые тела, горелые дома, поруганные женщины – все это служило ему пищей. Миля за милей, деревня за деревней, Пауль добрел, веселел, наполнялся теплом. Грабеж и убийства можно принять, даже насилие – с трудом, но все же… Но эту сытость стервятника не стерпишь никак. Аланис смотрела на Пауля – и видела трупных червей, которых когда-то сажали ей на лицо. Не врут шаваны: он, Гной-ганта, состоит из личинок и опарышей. Поцелуй, да?..

А ночью, разрывая то, что осталось от Аланис, являлись отец и брат. Молча поджимали губы, брезгуя говорить. Отворачивались от нее, рассматривали опустошенную Альмеру. Аланис пыталась объяснить им… Но что тут скажешь? Она идет рука об руку с их убийцей – и не может набраться духу на правильный поступок.

* * *

Орду нагнал курьер – всадник из гана Ондея. Он сообщил Паулю: волчий герцог высадился в Степи с четырьмя сотнями воинов. Жалкая горстка! Ганта Ондей сжег его корабли, так что теперь волчара не сбежит. Он отступает вглубь Степи, ганта преследует его и неминуемо положит в пыль.

– Хорошо, – равнодушно сказал Пауль. Он предпочел бы увидеть голову герцога.

Всадник сказал:

– Ганта Ондей извиняется за то, что волк еще жив. И шлет тебе подарок: это нашлось в одном из кораблей.

Он отдал Священный Предмет, похожий на браслет грубой работы. Вот теперь Пауль улыбнулся:

– Славная находка! Она облегчит мое дело!

И спросил Аланис:

– Как думаешь, кому это отдать?

Она вспомнила: Предмет звался Голос Бога, его носила женщина по имени Гвенда, служанка кайра Джемиса. Надо полагать, теперь она мертва…

– Я не знаю, командир. Что это такое?

– Мгновенная связь, – Пауль показал ей второй такой же Предмет, надетый на его запястье. – Те, кто носят такие штуки, могут говорить друг с другом на любом расстоянии.

– Ты разделишь орду на два корпуса, – сказала Аланис. – Один уведешь на север, второй пошлешь в столицу. Ясное дело, отдай Предмет командиру столичного корпуса.

– И кого же назначить командиром?

Зачем он спрашивает? – удивилась Аланис. Ему не нужен совет, здесь все очевидно. Среди тех шаванов, что рвались в Фаунтерру, есть два уважаемых вождя: ганта Корт и граф Юхан Рейс. Корт старше и опытней, зато Рейс боготворит Гной-ганту. Поставь Юхана во главе армии – и армия будет послушна Паулю, как собственная рука.

– Меня, – сказала Аланис.

– Что – тебя? – Пауль выпучил глаза.

– Отдай мне столичный корпус. Давно хотела иметь свое войско.

Он рассмеялся в ответ. И, конечно, позвал Юхана Рейса… Но Аланис успела заметить огоньки в его глазах. Бесчувственность Пауля дала крохотную трещинку.

Заставь противника сделать то, что тебе нужно, – сказал бы хитрый, хитрый Эрвин. Зеркальце больше не утешало, но сообщало важные сведения: Аланис стала краше, чем когда-либо. Дорога отшлифовала ее тело, убрала последние унции жира, покрыла загаром. Душевная боль отпечаталась на лице, сметя все тени легкомыслия, заострив черты, наполнив чувством взгляд. Старый шрам сочетался с бездною глаз и яростью губ. Он выглядел средоточием силы и тайны. Под красотою Аланис теперь лежала пугающая глубина.

Однако этого не было достаточно. Требовались действия.

Первый раз вышло само собою, без расчета. Вместе с Паулем Аланис въехала в разоренное село. Шаваны заканчивали потрошить дома и готовились выдвигаться. Один задержался, занятый делом: насиловал деревенскую девчонку. Он забыл о ней, когда увидел Аланис. Механически продолжая двигать тазом, вывернул шею, выпучил глаза, уставился на герцогиню. Она подъехала к нему и хлестнула нагайкой. Он так удивился, что застыл. Она стала бить наотмашь, сдирая шкуру. Шаван озверел и бросился к мечу. Аланис направила коня и растоптала его. Развернулась, снова проехала по трупу, перемалывая в кровавую кашу. Лишь потом вспомнила о Пауле.

– Этот скот пялился на меня.

Она плюнула в лужу крови. Пауль помолчал, будто пытаясь что-то в ней разгадать. Ухмыльнулся. Предложил:

– Там колодец. Хочешь воды?

Потом она увидела шаванов, которые вели пленных на привязи за конями: пару юношей, пару девушек. Аланис потребовала:

– Отпустите!

– Э, нет. Гляди, какие свежие. В Шиммери за них дорого дадут.

– Я велела отпустить.

Пауль остановился рядом, заинтересованный. Для него, а не для шаванов Аланис пояснила:

– Пленные замедлят ход. Вы отстанете.

– Ничего, побегут.

Она сказала:

– Тогда – вон из орды.

Шаваны заржали, но смех быстро утих. Пауль не опроверг слов Аланис. Он ждал, чем закончится. Она ждала исполнения приказа.

– Гной-ганта… – начал было шаван, и Аланис рыкнула:

– Кто разрешал говорить с моим мужчиной? Вы не ханида вир канна! Прочь отсюда, шакалы!

Теперь они испугались. Что-то пролепетали, отрезали веревки, державшие пленных. Кроме одной.

– Эта баба такая красивая… Позволь хоть ее оставить. Возьмем в седло, быстро поедем!

Аланис приблизилась к шавану, ослепила собою.

– Красивая?.. Она?..

Он рассек веревку.

– Вперед, – приказала Аланис. – Снова задержите движение – убью.

Пауль смотрел на нее. Не так, как прежде.

Аланис нащупала то, что будоражило его кровь: храбрость и дерзость. Того и другого ей было не занимать. Самые отчаянные поступки давались ей куда легче бездействия.

Одна деревня оказала сопротивление: четверка лучников осыпала захватчиков стрелами. Вместе с ханида вир канна Аланис поскакала в атаку. Она не имела оружия, мчала навстречу лукам только затем, чтоб ощутить пульсацию крови в жилах. Победа над страхом – хоть какая-то победа! Ханиды расстреляли лучников плетьми. Когда она подъехала, трое были мертвы, а один корчился в агонии. Аланис добила его наконечником стрелы.

В другом селе, когда несколько Перстов Вильгельма дали залп, ее конь испугался вспышки и понес. Аланис дала ему время поскакать во весь опор. Позволила себе почувствовать, как дрожит та нить, на которой висит ее душа. Стоит коню оступиться, она улетит из седла и сломает шею. Погибнет на стороне злодеев и проведет вечность в сточных канавах Звезды, среди воров и шлюх… Ханида вир канна догнали ее и попытались спасти. Но она уже сама совладала с конем и двинулась обратно, полная жизни.

В хижине, которая пылала, истошно орал кот. Огонь охватил дверной проем, животное боялось выскочить. Аланис смочила платок водой из фляги, обернула мокрой тканью голову и нырнула в избу. Кот стоял на пятачке, не охваченном пламенем. От ужаса вся шерсть на нем торчала, когти впивались в половицы. Аланис подбежала, схватила. Кот зашипел, рванулся прочь, раздирая ее плечи. Она с трудом удержала его, двинулась к выходу. Что-то рухнуло прямо перед нею, полыхнуло. Идов жар влился в легкие, Аланис задохнулась и ослепла. Бросилась сквозь огонь – туда, где прежде была дверь. Плечом врезалась в горящую балку, закричала от боли… Вылетела во двор, упала, откатилась от огня. Кот умчался неведомо куда. Она стряхнула с головы платок, который уже начал дымиться, затерла землею тлеющее платье.

Пауль поднял ее на ноги и дал пощечину. Такую, что искры из глаз.

– Больше не рискуй собой. Запрещаю.

Однако на лице его читалось нечто, похожее на восторг.

Аланис продолжала свое. Увидев возможность сделать, она делала. Увидев нечто страшное, бросалась навстречу. Ради Пауля, ради своей цели, а еще – ради себя. Хоть на время вернуться к жизни, хоть ненадолго собраться из кусков. Хитрый Эрвин имел для этой цели змей-траву. Тьма сожри, все у него было предусмотрено!..

А смог бы Эрвин ради цели отдаться врагу? Паршивому зверю, смеси шакала, червя и крысы. Такому, что от одного взгляда воротит с души!.. Эрвин сказал бы: не нужно отдаваться, просто поцелуй. Достаточно, чтобы он открыл рот и смешал свою слюну с твоею. Эрвин даже пошутил бы: нашла трагедию! Когда мы с тобой целовались впервые, сквозь дырку в твоей щеке виднелись зубы. И ничего, пикантно вышло…

Но Аланис знала безошибочным чутьем: Пауль не даст ей просто поцеловать себя. Он следит за флягой, за ложкой, за тарелкой. Тьма, он даже мочится осторожно, когда никого нет рядом! Пауль бережет жидкости тела. Он поцелует ее в единственном случае: если от похоти забудет осторожность. Но тогда одним поцелуем никак не обойтись.