Фарфор

— Мне рассказать о том, что вы творите, Константину Германовичу? — Сквозь зубы цедит Кристина.

— Ваше право, — отмахивается женщина. — Отчёт я всё равно отправлю своему руководителю, что вы скажете — не играет особой роли.

— Да вы знаете, кто я?

— Кто? Ну, я жду, кто вы? Оборотень, который самоконтролю не может научиться? Существо, из-за которого Консорциуму приходится формировать группу на отдельное мероприятие? Взбалмошная фифа, которая думает, что ей кто-то что-то должен? Кто вы?!

Слава ставит стол на ножки, проверяет устойчивость. Кеша приносит из ванны ведро воды и тряпки. Мужчины старательно игнорируют перепалку. Анна же, явно вошедшая в раж, смотрит в упор.

— Я жена Константина.

— Нет, вы не его жена, врать не надо, — фыркает Анна. — Да даже если бы и были, что с того? Не хотите тонуть в одиночестве и тянете Константина Германовича следом? Назовите хоть одну вашу заслугу, помимо того, что после жизни с вами он окончательно облысел.

Глаза застилает ярость. Кристина делает шаг, замахивается. Она не знает, куда собирается бить, но чувствует, что кожу покалывает будто перед обращением. Неожиданно между ней и Анной оказывается Кеша. Оттесняет жену и говорит. Что говорит — Кристина не разбирает, только видит, что губы шевелятся. Буквы не складываются в слова, речь чужая, незнакомая. И с каждым его словом картинка вокруг блекнет, выцветает. Воздух в помещении постепенно становится другим, более влажным. И в этом воздухе отчётливо пробивается знакомый парфюм. Мыло, белые цветы, свежескошенная зелёная трава. Аромат заполняет пространство настолько сильно, что становится трудно дышать, хочется оттянуть воротник водолазки, но руки не слушаются. Аромат же движется в пространстве, будто секунду назад был перед ней, а потом стал медленно огибать, обходить кругом. Кристина пытается крутить головой, но ничего не видит. Вокруг густая серость, клубы сизого пара, и нет даже ощущения горизонта, ощущения пространства.

Силуэт появляется перед взглядом плавно. Пар собирается в женскую фигуру, сквозь серое пробиваются цвета. Светло-коричневые глаза, кажущиеся зелёными, рыжие волосы. Алиса. Мама.

Последнее, что Кристина запоминает из морока, как она пытается докричаться до матери, а та лишь качает головой и смотрит то ли с жалостью, то ли с разочарованием. Сон тает. В реальности она лежит на влажном, попахивающем хлоркой полу собственной кухни. Кеды с неё кто-то снял, а под голову подложили круглую подушку с кресла.

Ближе всех за столом сидит Слава, доедает размякшую шаурму. Ближе к двери Анна, Кеша стоит у раковины.

— Да надоела она мне, невозможно уже! — Анна прижимает к щеке, по которой получила во дворе, пакет с замороженной картошкой фри. — То слухи, что я с её мужиком сплю, а теперь вот лично решила кровь портить. Не узнала ведь даже, вот я спорить готова, что она меня не узнала! А всё равно, чуть что — Аня виновата. Я не сплю, не ем, только королеве жизнь порчу! Да чего уж там, видимо, и глобальное потепление — моих рук дело, летаю ночами в Арктику, грызу лёд и пингвинами заедаю!

— Пингвины вроде в Антарктике, — бубнит Кеша, шаря по карманам спортивных брюк.

— Да я везде летаю! Нет, не летаю, бегаю!

Кеша протягивает Анне конфету. Та сначала хмурится, потом фыркает. Забирает конфету, проглатывает почти не жуя. Вздыхает, снова прижимает к щеке пакет замороженной картошки. Устало смотрит на Кешу.

— Чё стоишь? Ещё неси, — Анна улыбается, устало, грустно. — На мировом зле женился, страдай. Хотя бы вид сделай, что страдаешь.

— Ну, этим не он один может похвастаться, — усмехается Слава, вытираясь салфеткой.

— Слава, будешь так шутить...

— Она очнулась. — Кеша кивает на Кристину, но даже не поворачивается.

— Пить? — Слава легко поворачивается на стуле, нависает. Кристина отрицательно качает головой, поворачивается на бок, прижимает колени к груди.

— Не-не. — Кеша говорит неожиданно строго. — Поднимайте, умывайте. Что хотите делайте, но чтобы глаза не закрывала. Щас приду.

Слава поднимает Кристину на руки, относит в ванну. От покачивания начинает мутить, и, едва мужчина успевает посадить её в ванну, Кристину выворачивает. Горькая жёлтая желчь и прозрачная слизь растекаются по ванне, впитываются в чёрные джинсы. Горло жжёт. Цвета различаются избирательно, желчь кажется неоново-жёлтой, голубая плитка в ванной серой, красная зубная щётка розовой. Слава протягивает стакан с водой, даёт прополоскать рот и горло. Потом протягивает щётку, намазанную пастой. Руки шевелятся медленно, плохо поддаются. Способность мыслить возвращается к моменту появления Анны. Она жестом приказывает Славе выйти, кладёт на стиральную машинку бельё и домашнюю одежду. Смотрит строго, спорить в этот раз Кристина не решается. Она отдаёт щётку и, пока Анна её споласкивает, пытается снять водолазку. Случайно щиплет себя же за бок, путается в руках. Анна выразительно вздыхает и неаккуратно, но быстро помогает раздеться. Промывает волосы, как ребёнку. До жжения трёт мочалкой спину и руки. Воду она держит прохладной, но, когда Кристина тянется к переключателю, шлёпает её по руке. Сил спорить нет. Анна помогает одеться и снова зовёт Славу, но Кристина отмахивается. Опираясь о стену, сама доходит до кухни. Садится на ближайший стул.

— Ешь, — строго говорит Кеша, вертит на подоконнике пластиковый стаканчик с маленькой фиалкой.