Тлен, Любовь и Налоговая Декларация

Ярослав Северцев

Тлен, Любовь и Налоговая Декларация

Глава 1

Пролог. Черная плесень и форма 2

Автобус ПАЗ, сгнивший еще при Хрущеве, всю дорогу от железнодорожной станции тряс Агату на прожженном дерматиновом сиденье. Изо рта шёл густой пар — отопление в салоне не работало, и редкие пассажиры дышали на стёкла, процарапывая ногтями маленькие кружки в инее. Октябрь в этом году выдался гнилым, колючим. Накрапывал мелкий дождь пополам со снежной крупой, и небо над Самарской областью напоминало брюхо старой рыбы, вымазанное золой.

Водитель высадил её у глухой ракиты на повороте. Он даже не заглушил мотор — просто сплюнул в приоткрытую дверь струю табачной слюны, махнул рукой в сторону заросшей бурьяном просеки и нажал на газ, оставив Агату в сизом солярочном дыму.

Дорога к усадьбе давно перестала быть дорогой. Это было месиво из жирной, черной глины, в которой вязли каблуки её строгих осенних туфель. Вокруг стоял мертвый, серый лес. Деревья казались обугленными, с их голых сучьев клочьями свисал грязно-зеленый мох. Воздух был тяжелым, неподвижным и пах гнилой хвоей, мокрой землей и близким, замерзающим болотом. Ни птиц, ни бродячих собак — только свист ветра в кронах и хлюпанье грязи под подошвой.

Минут через двадцать между деревьями показался замок. Он не имел ничего общего с нарядными картинками из путеводителей. Это была громадная, мрачная махина из серого ракушечника, стоявшая на вершине голого холма. Время и сырость превратили камень в подобие старой кости — стены пошли глубокими черными трещинами, из которых сочилась ржавая влага. Из водосточной трубы, скрученной петлей, торчал огромный куст сухой лебеды. Окна первого этажа были заколочены серыми досками, а верхние этажи смотрели на мир темными, пустыми глазницами разбитых стекол. Никаких ворот — только два гранитных столба, на одном из которых сидела жирная, безглазая ворона, растерзанная каким-то мелким хищником. На крыльце пахло тухлой капустой, мокрой псиной и почему-то дорогим, но застарелым одеколоном.

Агата поднялась по скользким каменным ступеням, поправила на переносице очки и трижды ударила кулаком в тяжелую дубовую дверь. Изнутри донесся долгий, глухой скрежет засова.

Дверь отворилась. На пороге стоял граф Владлен.

И он не был стариком.

Агата, повидавшая на своем веку сотни директоров поволжских предприятий, на секунду замерла. Мужчина, стоявший перед ней, обладал той пугающей, породистой красотой, какая бывает на старинных портретах в закрытых музеях. Он был высок, широкоплеч и прям, как гвардейский офицер на параде. Его лицо казалось высеченным из цельного куска белого мрамора — идеальные скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой и тяжелый, волевой подбородок. Длинные, иссиня-черные волосы были небрежно зачесаны назад, открывая высокий лоб.

Но эта красота была мертвой и истощенной. Кожа графа имела синеватый, почти прозрачный отлив, под глазами залегли глубокие угольные тени, а губы были сухими и бледными. На нем был надет старинный, явно сшитый на заказ черный сюртук с серебряным шитьем по вороту, но этот сюртук висел на его широких плечах, как на вешалке — граф был страшно, болезнечно худ. От многолетнего голода его ребра проступали сквозь тонкую ткань шелковой сорочки, а пальцы с длинными, острыми ногтями казались выточенными из слоновой кости.

— Заходите, — его голос прозвучал низко, бархатно, но в нем слышался странный сухой шелест, будто внутри горла перекатывались сухие осенние листья. Он не смотрел ей в глаза, взгляд его длинных ресниц был устремлен куда-то в район её шеи. — Нам налево. Там стол почище.

Они прошли в бывшую бальную залу, превращенную в подобие конторы. На полу лежал старый советский линолеум, вздувшийся пузырями. Посреди огромной комнаты с лепниной на потолке стоял тяжелый канцелярский стол, обтянутый зеленым сукном, которое местами прожгли сигаретами. Из мебели были еще два стула с вываливающимся поролоном и железный сейф, запертый на амбарный замок.

Агата достала из брезентовой сумки ноутбук. Батарея держала плохо, шнур питания был перемотан синей изолентой у самого основания. Она воткнула вилку в розетку, которая жалобно затрещала и выдала искру. Владлен даже не вздрогнул. Он сел напротив, изящно скрестив длинные ноги.

— Давайте сразу проясним ситуацию, Владлен Эдуардович, — Агата открыла базу 1С, которая грузилась мучительно долго, шумя старым вентилятором. — Я здесь по договору субподряда. Моя задача — свести баланс вашей конторы за последние пять лет. То, что вы называете «родовым гнездом», по документам числится как пилорама закрытого типа. Но у вас по отчетам нет ни кубометра закупленного кругляка, ни одного работающего станка. Зато в штате числятся тринадцать человек. Все оформлены на полставки, у всех минималка, и ни один из них ни разу не пришел за зарплатой в кассу. Где подписи в ведомостях?

Граф медленно постучал длинными ногтями по столу. Звук был сухим, как треск сучьев.

— Они не берут деньгами, — тихо произнес он, и в его бледных глазах на секунду мелькнул холодный блеск. — Им не нужно.

— А чем они берут? — Агата подняла глаза. На переносице у нее остался красный след от дешевой оправы. — Продуктами? Если это натуральный обмен, то где акты приема-передачи? Где налог на доходы физических лиц? Вы понимаете, что налоговая инспекция заблокирует ваши счета к чертовой матери уже в следующую пятницу?

Владлен медленно наклонился вперед. От него резко пахнуло сырым фаршем, дорогим табаком и нашатырем. Его глаза, до этого казавшиеся серыми, вдруг начали наливаться темной, густой жидкостью, похожей на мазут. Радужка исчезла, остались только два черных, бездонных провала. Верхняя губа дернулась вверх, обнажая зубы. Они были белоснежными, частыми и острыми, как у хищной рыбы, а правый клык был длиннее остальных и заметно потемнел у десны.

— Вы не понимаете, с кем разговариваете, девочка, — прошелестел он, и этот звук пошел словно не из рта, а из-под пола, из самой глубины подвальных плит. — Те, кто приходят сюда с вопросами, обычно не возвращаются на станцию. За этой стеной лежат кости трех исправников, двух комиссаров и одного уполномоченного по заготовкам хлеба. Хочешь быть следующей?

В углу комнаты, за старым шкафом, что-то тяжело заворочалось. Из темноты донеслось глухое, сытое чавканье. По стене поползла жирная, влажная многоножка, оставляя мокрый след на обоях.

В этот момент единственная тусклая лампа под потолком коротко мигнула, затрещала и полностью погасла. Залу мгновенно забила плотная, глухая темнота. Стены старого дома задрожали. Из углов раздался утробный, нечеловеческий рык — Владлен окончательно перестал сдерживать голод. Тяжелые дубовые половицы заскрипели под его весом, когда он медленно поднялся со стула, превращаясь в громоздкую, сутулую тень, готовую к прыжку.

Агата даже не шелохнулась. На ощупь, совершенно безэмоционально, она запустила руку в брезентовую сумку, нащупала тяжелый повербанк, с тихим щелчком воткнула туда короткий белый провод и включила встроенный светодиодный фонарик.

Холодный, синюшный луч китайского диода ударил вампиру прямо в расширенные черные зрачки. Владлен, согнувшийся в охотничьем прыжке прямо над столом, ослепленно зажмурился, зашипел и закрыл лицо предплечьем, обнажив шелковую подкладку дорогого сюртука.

— Владлен Эдуардович, прекратите рычать и сядьте на место, — ровным, бесцветным голосом произнесла Агата, направляя свет ему прямо в переносицу. — Этот трюк с отключением электричества мне устраивали в каждом районном отделении ЖЭКа, когда теряли мои заявления на перерасчет. Клыки свои убираем, берем гелевую ручку и пишем объяснительную. Почему в графе «расходы на содержание штата» у вас написано: «кобыла для вурдалака — одна штука». Где товарная накладная? Где кассовый чек из совхоза? И заставьте вашего сотрудника в углу перестать чавкать, это нарушает санитарные нормы рабочего места.

Вампир замер. Его челюсть осталась приоткрытой. Чернота в глазах на секунду заколебалась, возвращая холодный серый зрачок. Монстр медленно втянул клыки обратно в десны. На нижней губе осталась маленькая красная капля. Он посмотрел на чистый лист бумаги, потом на дешевую шариковую ручку с треснувшим колпачком. Его плечи опустились, и он снова стал казаться болезненно худым и уставшим.

— У меня чернила засохли, — тихо сказал он, возвращаясь на промятый поролоновый стул.

— Возьмите мою, — Агата пододвинула ему свою ручку. — И пишите разборчиво. У меня зрение слабое, я ваши каракули до ночи разбирать не буду.

За шкафом тихо пискнула мышь. Древнее зло усадьбы вздохнуло, поправило воротник сюртука и начало писать, скрипя пером по дешевой бумаге. Агата открыла новую вкладку в 1С. Работа только начиналась.