Туманные души

А потом он вспомнил. Вспомнил всё разом, без подготовки, и его согнуло пополам, как от удара. Он помнил, как держал на руках новорождённого сына, помнил влажную тяжесть свёртка и запах детского мыла. Помнил первые шаги дочери — четыре шажка от кроватки до окна, и Элин смеялась у него за спиной. Помнил их голоса, их лица, их письма. Помнил всё это так же ясно и подробно, как помнят события своей единственной, подлинной жизни. Но жизни не было. Был только туман, который показал ему всё это, а теперь оставил с памятью и любовью, которым некуда было деться.

Кристиан стоял на коленях в мокром мху, прижимая ладони к груди, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он любил своих детей. Любил жену. Скучал по ним так, словно потерял их только что, и одновременно знал, что терять было некого. Их не существовало. Никогда. И эта любовь, живая и настоящая, осталась в нём навсегда, обращённая в пустоту, и ей некуда было уйти, не во что было превратиться — только в боль. Чистую, беспримесную, бесконечную боль.

Туман перед ним перестал быть просто мглой. Он потемнел, сгустился в центре и из этого сгустка выступила фигура - тёмный, огромный, колышущийся силуэт, сотканный из холода и запаха лежалой шерсти. Кристиан почувствовал, как ледяные пальцы просунулись под рёбра и сомкнулись на позвоночнике. Холод был такой, что он перестал чувствовать собственное тело. Осталась только боль — та самая, что рвала его изнутри: память о жене и детях, о тридцати годах, которых не было. И эта боль отозвалась на прикосновение, как натянутая струна. Она стала острее, ярче, невыносимее, он почувствовал, как его любовь, его тоска, его память вытекали из него, словно кровь из открытой раны, и перетекали в тварь. Та становилась плотнее, реальнее с каждым мгновением. Она питалась им, его страданием, его жизнью. Ещё секунда — и он забудет, как пахли волосы Акселя. Ещё две — и не сможет вспомнить смех Ингрид. Ещё три — и от Элин останется только имя, пустое и глухое. Он этого не допустит. Это его. Его дети, его жена, его тридцать лет счастья, даже если их никогда не существовало. Они его, потому что он их любит. И эту любовь у него не отнимут. Он рванулся назад, выдирая себя из ледяной хватки, и закричал: — Нет! Не отдам!

Фигура дрогнула, на секунду, на долю мгновения, но этого хватило, чтобы Кристиан отдёрнулся и заслонил грудь руками, как заслоняют огонь. Туман вокруг него заколебался и начал рассеиваться. Тварь медленно отступила, нехотя, словно не веря, что добыча может сопротивляться, а потом растаяла, растворилась в белёсой мгле. Кристиан остался один на коленях в мокром мху. Тяжело дышал, его трясло. На груди, там, где касалась тварь, осталось ледяное пятно. Пальцы правой руки, старой и скрюченной, вцепились в мох. Боль никуда не ушла. Но она была его. И он никому её не отдаст.

Кристиан сел. Медленно, как старик, хотя тело было молодым. Он смотрел на свою правую руку — ту, что коснулась тумана. Она была старой, сморщенной, узловатой, с пигментными пятнами, а левая оставалась молодой. Он сжимал и разжимал пальцы, и ему казалось, что они принадлежат разным людям.

Он уехал через несколько дней в Гельсингфорс. Никому не объяснил причин. Просто собрал вещи и уехал. Он больше не мог оставаться в этом доме: каждый звук, каждый запах были невыносимо чужими, потому что в той, другой жизни, дом был совсем иным.

Сентябрь 2024 года. Санкт-Петербург

К семи утра все собрались во дворе издательства. Артём с Денисом приехали первыми на «буханке»: Артём по-лесному вставал затемно, а Дениса выманил из квартиры, пообещав кофе. Теперь оба стояли у капота с бумажными стаканчиками в руках. Денис, закутанный в толстовку, молчал, что для него было редкостью, и смотрел в одну точку. Артём выглядел собранным и спокойным.

Ивар приехал следом и сразу занялся делом: открыл багажник внедорожника и проверял снаряжение. Датчики, тепловизор, камеры — всё было уложено в кофры с ячейками, подписанными маркером. Он работал медленнее обычного, осматривая и встряхивая каждую коробку, прежде чем поставить её на место. Это была новая привычка, появившаяся после потери ориентации: он перестал доверять своим рукам, если не видел их работы глазами. Евгения говорила, что это нормально: мозг ищет замену утраченному чувству через зрение. Ивар ей верил, но всё равно перепроверял.

Глеб спустился во двор с сумкой через плечо. Под ногами хлюпал мокрый асфальт, он машинально обошёл лужу у старой водосточной трубы с ржавым ободком, которая не просыхала даже в сухую погоду. Воздух пах прелой листвой и близкой осенью. Он окинул взглядом собравшихся, задержался на Иваре и, убедившись, что всё в порядке, подошёл к «буханке».

— Доброе утро, — сказал он. — Как спалось?

— Никак, — буркнул Денис. — Снилась какая-то фигня.

— Это нормально, — спокойно ответил Артём. — Перед выездом всегда снится.

— Тебе-то откуда знать? Ты вообще спишь?

— Сплю. Просто не запоминаю.

Ульяна и Евгения появились почти одновременно, но с разных сторон. Ульяна вышла из-за угла издательства, на ходу листая что-то в телефоне, и остановилась у внедорожника, не поднимая головы. Евгения подошла от метро с сумкой через плечо и термосом в руке. Увидев Ульяну, погружённую в экран, она хмыкнула:

— Дай угадаю: дневник.

— Он самый. — Ульяна наконец оторвалась от телефона. — Никак не могу отлипнуть.

— Это заметно. Ты вчера в нём полночи сидела.

— Ты откуда знаешь?

— Ты мне в час ночи скинула ссылку на статью про туманы. Я как раз собиралась спать.

— И что?

— И ничего. Прочитала и легла. Статья была полезная.

— Я рада, что ты рада.

— Я не рада. Я выспавшаяся. Это разные вещи.

Ульяна фыркнула и убрала телефон в карман. Подошёл Глеб, оглядел собравшихся и коротко кивнул:

— Все в сборе. Выезжаем.

Они расселись. Глеб за руль внедорожника, Ивар на пассажирское с планшетом, Ульяна и Евгения сзади. Артём завёл «буханку», Денис рядом с ним уже пристёгивался, поправляя камеру на коленях. Две машины мягко тронулись и выехали со двора.

Город за окном уже начал просыпаться: редкие машины, прохожие с поднятыми воротниками. Глеб вёл машину, привычно сверяясь с зеркалами. Ивар держал на коленях планшет и время от времени поглядывал на маршрут, хотя маршрут был прост: КАД, затем Ново-Приозерское шоссе, прямо и прямо, пока не кончится асфальт.

— Навигатор показывает до Берестового чуть больше часа, — сказал Ивар. — Это если без пробок на КАДе.

— В семь утра пробок не будет, — отозвалась с заднего сиденья Евгения. — Все нормальные люди ещё спят.

— А мы, значит, ненормальные, - буркнула Ульяна

— Мы исследователи. Это другое, - парировала Женя.

Ивар хмыкнул и вернулся к планшету.

Ульяна отложила телефон. Глеб заметил в зеркале заднего вида, как она машинально потянулась к блокноту, коснулась обложки и отдёрнула руку.

— Сколько раз за день? — спросила Евгения.

— Чего?

— Тянешься к блокноту.

— Не считала. Много.

— Зачем он тебе вообще? Ты же печатаешь.

— Печатаю, — согласилась Ульяна. — Но это другое. Когда пишешь рукой, слова идут иначе, медленнее и я успеваю подумать.

— А когда печатаешь?

— А когда печатаю, пальцы обгоняют голову. Получается быстрее, но глупее.

Евгения хмыкнула.

— Ну хоть честно.

Ульяна фыркнула и снова взялась за телефон.

— Мне не даёт покоя, — вдруг сказала Ульяна. — Кристиан пишет, что забывал. Каждый раз, когда иллюзия давала сбой, он забывал, что заметил трещину.

— Это и есть самое страшное, — тихо отозвался Артём по рации. — Ты видишь, что всё ненастоящее, но тебе не дают это помнить.

— Как будто кто-то специально держит внутри.

— Или что-то.

— А рука, — добавил Денис. — Он же её сунул в туман, и кожа состарилась. Это не иллюзия. Это физика.

— Значит, туман настоящий, — сказал Ивар. — По крайней мере, для тех, кто в него попадает.

— Ладно, — выдохнул Денис. — Тогда план простой: не совать руки в туман и не верить тому, что покажут.

— Ты сам-то веришь в этот план? — спросила Евгения.

— Нет. Но других всё равно нет.

За окнами замелькали дачные посёлки с разнообразными заборами и домами, автозаправки, рекламные щиты. Глеб вёл ровно, держа скорость. Постепенно пригороды сменились лесом, а ещё через некоторое время асфальт кончился. Дорога сузилась, перешла в укатанную грунтовку, которая уходила вперёд, петляя между соснами. Глеб глянул на навигатор: до озера оставалось минут десять. Он сбросил скорость. Грунтовка была разбитой, с глубокими колеями, заполненными рыжей водой, ветки скребли по бортам.

— Вот теперь начинается, — сказал Ивар, глядя на планшет. — Сигнал мигает.

Три деления на экране сменились одним, потом исчезли совсем. Через несколько секунд сигнал появился снова, слабый и едва заметный.

— Как в «Белом Мысе», — сказала Евгения. — Там тоже связь плыла, когда мы подъезжали.

— Значит, аномалия уже рядом, — ответил Глеб.

В «буханке» у Артёма тоже заметили сбои. Глеб услышал в рации голос Дениса раньше, чем тот обратился к ним напрямую: Денис что-то говорил Артёму, и микрофон рации был открыт.

— Слушай, а в «Белом Мысе» связь тоже так плыла? Я уже не помню, — донёсся его голос.

— Так же, — ответил Артём. — Только там ещё тепловизоры с ума сходили. Здесь пока тихо.

— Пока, — повторил Денис. — Люблю это слово.

— Я тоже, — неожиданно сказал Артём. — Оно честное.

— У нас тут навигатор с ума сошёл. Показывает, что мы едем в обратную сторону, — уже громче сказал Денис, обращаясь ко всем через рацию.

— Это помехи, — ответил Артём. — Дорога одна, не заблудимся.

— Я не боюсь заблудиться. Мне другое не нравится.

— Что именно?

— Что мы уже на месте. А он показывает, будто мы только выехали. Как в «Белом Мысе» со временем было, тогда тоже минуты путались.

Артём помолчал.

— Я понял. Но дорога всё равно одна. Едем.

— Вот это меня и пугает, — тихо сказал Денис.

Впереди, за поворотом, показался старый «уазик» с ржавыми бортами. Рядом, привалившись плечом к капоту, стоял человек в выцветшей камуфляжной куртке и смотрел на приближающиеся машины.

— Логинов, — сказал Глеб.

Он остановил внедорожник и вышел. Логинов отлепился от капота и шагнул навстречу. Выглядел он так же, как в июне: обветренное лицо, глубокие морщины, цепкий взгляд. Только теперь к этому добавилась усталость — видно было, что эти дни он провёл, мотаясь между точками наблюдения, и спал урывками.

— Добрались, — сказал он вместо приветствия. — Я уж думал, не приедете.

— Почему?

— Потому что умные люди сюда не ездят. — Он усмехнулся одними уголками губ. — Но вы не умные.

— Мы исследователи, — ответил Глеб.

— Я помню. — Логинов достал из кармана мятую карту и протянул ему. — Здесь отмечены места, где туман ближе всего подходит к дороге. И где видели утопленников. Я проверял с утра. За последние три дня он расширился ещё на полсотни метров. Если так пойдёт, через неделю он будет здесь.

Глеб развернул карту. Она была испещрена пометками — кружки, стрелки, даты. Почерк у Логинова был мелкий, но разборчивый.,

— Спасибо, — сказал он. — Это поможет.

— Не за что. — Логинов помолчал, потом добавил: — Артур вас ждёт у озера. Он парень хороший, но дёрганый. Слишком долго здесь сидит. Не давите на него.

— Не будем.

— Я сейчас к шоссе, там связь лучше, Соколову доложусь. — И ещё, — Логинов посмотрел Глебу прямо в глаза. — я видел туман. Он не просто висит, он движется, как будто живой, и внутри что-то есть.

Глеб вспомнил Кристиана. «Внутри что-то мерцало, слабо, ритмично, как пульс».

— Мы будем осторожны, — сказал он.

Логинов кивнул, развернулся и пошёл к своему «уазику». Уже сев за руль, он обернулся:

— Если что — звоните. Я буду неподалёку.

— Договорились.

«Уазик» чихнул, выплюнул облако сизого дыма и покатил по грунтовке в сторону шоссе. Глеб проводил его взглядом и вернулся в машину. Он развернул карту Логинова на руле и жестом попросил всех подойти. Ульяна и Евгения вышли из внедорожника, Артём и Денис выбрались из «буханки» и подошли к капоту. Ивар остался на пассажирском, но повернулся, заглядывая через плечо.

— Он тут всё разметил, — сказал Глеб, проведя пальцем по цепочке кружков. — Северный берег, низина, кромка воды. И вот здесь, — он ткнул в три красных крестика, — места, где туман ближе всего подходит к дороге.

— Уже близко, — заметил Артём, прищурившись. — Если за ночь ещё подползёт, можем и не проехать.

— Я глянул по спутнику вчера, — добавил Ивар. — Там старая лесовозная колея чуть восточнее, можно объехать, если что. Но лучше не рисковать и встать лагерем сегодня засветло.

— А где Артур? — спросил Денис, вглядываясь в карту. — Он же у озера?

— Да, вот здесь. — Глеб показал точку у воды. — Логинов сказал, он ждёт. Парень, видимо, там уже не первый день.

— Тогда не будем терять время, — подытожила Ульяна. — До темноты надо успеть осмотреться.

Все вернулись к машинам. Глеб завёл двигатель. Внедорожник тронулся. Лес за окном редел, и впереди, между стволами, уже угадывался просвет там, где деревья расступались и открывали воду. Туман ещё не было видно, но Глеб чувствовал его присутствие, пока только предчувствие, тяжёлое и холодное, как воздух перед грозой.

А потом Ульяна вдруг сказала:

— Пахнет.

Глеб не почувствовал ничего, но вспомнил Кристиана. Лежалая шерсть, старая зола, холодный камень. Он опустил стекло. В салон ворвался сырой воздух, пока ещё обычный с примесью мокрой хвои и близкой воды. Но где-то под ним, едва уловимо, прятался другой запах. Чужой. Глеб закрыл окно и прибавил скорость.

— Приехали, — сказал Ивар.

Впереди, за последними деревьями, блеснула вода.

Глава 3

Весна 1701 года. Деревня у Берестового озера

Деревня у Берестового жила богато, так богато, как не жила ни одна деревня в округе. Избы здесь крыли тёсом, а не соломой, и у каждой семьи имелся хлев на три головы, а у кого и на пять. В погребах стояли кадки с солониной и вяленым сигом, в ларях лежала ржаная мука, а по праздникам доставали и ячменную, из которой пекли лепёшки на молоке. Женщины носили юбки из крашеного льна и кофты с оловянными пуговицами, замужние повязывали голову белым платком, девушки ходили с лентами в косах. Мужчины имели добротную обувь, а дети зимой не сидели на печи, потому что у каждого была обувь по размеру, а не обноски со старших, как в бедных деревнях, где лишний рот означал голодную зиму.

Хелми проснулась рано, когда за окном ещё висела предрассветная серость. Муж спал, отвернувшись к стене, и она осторожно спустила ноги с примоста, стараясь не скрипнуть. В сенях нашарила берестяной туесок с сушёной травой. Отщипнула щепоть, бросила в кружку, залила тёплой водой из печи. Отвар заваривался быстро и пах горьковато, но она уже привыкла к этому запаху за пятнадцать лет.

Она вышла на крыльцо. Деревня только просыпалась, над озером поднимался обычный утренний туман. От воды тянуло сыростью и рыбой, где-то за околицей мычала корова. Хелми села на ступеньку и не торопясь, маленькими глотками выпила отвар. Она думала о том, что сегодня испечёт рыбник, как обещала дочерям. Думала о новой вышивке на переднике, которую никак не могла закончить. Думала о соседке Айно, которая на прошлой неделе обмолвилась, что её старший сын заглядывается на Хелмину старшую дочь, и это было бы неплохо, потому что у Айно дом крепкий и надел хороший. Она думала о многом, о чём думает женщина, у которой всё в порядке. О том, что дети здоровы, муж в настроении, в доме достаток, а впереди её ждал долгий весенний день, полный приятных хлопот.

Она допила кружку, сполоснула её и поставила на полку. За этим занятием она не чувствовала ни печали, ни сомнений. Она делала то же, что делала её мать и её бабка. Никто не принуждал её, просто этой весной совет решил, что деревне нужно трое детей, и разрешение дали другим женщинам. Хелми в их число не попала, и это было нормально. Она уже рожала дважды, обе девочки здоровы и растут, а в этот раз черёд других. Всё просто и по порядку.

***

Совет собрался в доме старшего, когда солнце уже село и деревня погрузилась в сиреневые сумерки. В доме у Онни было чисто и просторно: стол, покрытый домотканой скатертью, вдоль стен стояли лавки с резными спинками, на полке красовалась оловянная посуда.

Онни сидел у окна и слушал. Говорил он редко, а если говорил, то к его словам прислушивались из уважения, которое копилось годами. Сейчас он молчал, расставив локти на столе, и только пальцы его медленно поглаживали край скатерти. Он знал каждую семью в деревне, знал, кто в какой избе спит и сколько ртов кормится от каждого надела. Это знание давало ему не власть, а скорее усталую ответственность.

Напротив сидел Эско, коренастый рыбак, с короткой бородой и ладонями, изрезанными старыми шрамами от лески. Рядом с ним разместился Пекка, второй по достатку после старшего: он держал пару лодок и нанимал работников на путину. У двери, привалившись плечом к косяку, стоял Юсси, младший в совете, племянник Онни. Он был единственным, кто ещё не обзавёлся хозяйством, а значит, ему нечего было терять. Это давало ему свободу говорить то, о чём другие молчали, потому что каждый из них думал о своих наделах, о приданом для дочерей, о наследстве для сыновей. У Юсси ничего этого не было, и он мог позволить себе сомневаться вслух.

— Каарина забыла выпить, — сказал Онни. Голос его был спокойным и глуховатым. — Срок уже больше месяца. Я к ним заходил. Она согласна, но пришлось поговорить подольше.

— Раньше хватало одного раза, — заметил Эско, потерев бороду. — Сейчас всё дольше уговариваем, и забывают чаще.

— Новеньким теперь вообще по два раза объясняем, — добавил Пекка. — Моя жена с женой Эско, когда молодух наставляют, уже и так и эдак. А они всё равно глазами хлопают, будто не понимают.

— Поймут, — спокойно ответил Онни. — Все понимают. Просто иногда нужно время.

— Я не про Каарину, — сказал Пекка. — Я вообще. Срок больше месяца — это уже не просто задержка. Моя бабка говорила: если женщина понесла и месяц прошёл, то душа уже там.

— Бабкины сказки, — махнул рукой Эско.

— Может, и сказки, а если нет? — Пекка обвёл взглядом остальных. — Моя бабка ещё говорила: земля запомнит. Если женщина понесла, а дитя не родилось, душа его остаётся здесь. Не уходит. Она повитухой была сорок лет, многое знала.

— Это всё не просто так, — тихо добавил Эско, переглянувшись с Пеккой. — Мы не звери. Мы просто порядок держим.

Юсси у двери пошевелился.

— Так, выходит, если там уже душа, — медленно произнёс Юсси, — мы сейчас про неё и решаем?

Онни посмотрел на него долгим взглядом.

— Мы решаем не что с ней делать. Мы решаем, как сохранить порядок. Каарина забыла выпить вовремя. Такое бывает. Она выпьет сейчас.

— Но, если Пекка прав? — упрямо повторил Юсси. — Если там и правда душа?

Повисла пауза. В избе стало тихо, только плошка с жиром потрескивала на столе. За окном темнело озеро, и над водой уже поднимался вечерний туман. Онни смотрел на Юсси, и в его взгляде не было ни гнева, ни осуждения, осталась только усталость человека, который вынужден принимать решения, зная, что они никогда не будут лёгкими.

— Тогда мы будем за это отвечать, — сказал он наконец. — Все. Но порядок есть порядок. Завтра Каарина выпьет. Так тому и быть.

Все поднялись следом. Юсси вышел последним и остановился на крыльце, глядя на озеро. Туман уже скрыл воду. Он стоял и думал о словах Пекки: «Земля запомнит». Потом махнул рукой и пошёл к своему дому.

***

Когда старейшина ушёл, Матти плотно прикрыл за ним дверь, словно отгораживая дом от всех чужих слов, что остались за порогом. Каарина сидела у окна и смотрела на кружку с отваром.

Матти подошёл и сел рядом, не касаясь её. За окном ветер гнул верхушки сосен, где-то далеко брехала собака. Дети спали: сын, Хенрик, разметавшись на примосте, и маленькая Анни, посапывая под лоскутным одеялом.

— Он приходил говорить про закон, — негромко сказала Каарина. — Говорил, что я всех подведу. Что, если я не выпью сейчас, другие тоже перестанут слушаться.

Матти кивнул. Он всё это уже слышал и сам говорил со старостой. Он не привык говорить много, но сейчас подбирал слова с той осторожностью, с какой берут в руки что-то хрупкое.

— Послушай, — сказал он. — Я уже сказал Онни. Ещё когда он только вошёл. Сказал, что это не его дело. Это наше с тобой дело. Я не знаю, как будет правильно. Но я знаю, что никто не смеет тебя заставлять.

Каарина подняла на него глаза. Он редко говорил так много.

— Надел... — начала она.

— Да что надел, — вдруг выдохнул Матти. — Я что, не прокормлю своих детей? У меня две руки, спина есть. В Нижней деревне вон по восемь ртов в избе, и ничего, живут. А мы что, хуже?

— Не хуже.

— С наделом уж как-нибудь управимся. Ты о себе думай, не о земле. Что решишь, то и сделаем. С людьми я сам разберусь

Каарина почувствовала, как дрогнуло что-то внутри. Словно гора, которая давила на плечи весь вечер, чуть сдвинулась.

— Я хочу, чтобы у Хенрика и Анни всё было хорошо, — тихо сказала она, глядя на спящих детей. — Я не хочу, чтобы они бедствовали.

Она взяла кружку и долго держала её в ладонях. Отвар был холодным, и от этого казался ещё более горьким. Она думала о словах старейшины. Думала о других женщинах, которые ждали её решения. Она знала: если она сейчас не выпьет, завтра ещё три женщины скажут, что тоже «забыли».

Она быстро, зажмурившись выпила отвар. Поставила кружку на стол. Потом прижалась к мужу и заплакала: горько и тихо, уткнувшись лицом в его плечо. Матти не уговаривал её успокоиться. Просто гладил по голове, вдыхая запах дыма и трав, и ждал, пока она выплачется. Позже она вытерла лицо передником и пошла к печи. В доме пахло тёплым хлебом. За окном темнело, и над озером вставал туман.

Сентябрь 2024 года, озеро Берестовое, Гряда Вярямянселькя

Внедорожник выехал из леса и остановился на краю поляны. Глеб заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, глядя через лобовое стекло. Впереди, метрах в ста, лежало озеро. Над ним, от берега до берега, висел плотный, неподвижный туман. Глеб вышел из машины. Воздух был сырым и холодным, пахло мокрой хвоей и застоявшейся водой. Он сделал несколько шагов к озеру и остановился.

Сзади хлопнули дверцы. Ульяна встала рядом, сунув руки в карманы куртки. Она ничего не говорила, просто смотрела на воду. Евгения вышла следом, поёжилась и застегнула молнию до горла. Ивар остался у машины, он достал планшет и молча водил пальцем по экрану, проверяя показания датчиков.

— Тишина какая, — сказала Ульяна и поежилась.

Тишина была такой плотной, что хотелось сказать что-нибудь просто чтобы её нарушить. Ветер не трогал кроны, птицы молчали, вода у берега лежала неподвижно. Ни одного звука, кроме их собственных шагов.

«Буханка» Артёма остановилась рядом. Артём вышел, оглядел озеро и ничего не сказал. Денис выпрыгнул следом с камерой в руке, поднёс её к глазам, но опустил, так и не включив.

— Ну и местечко, — пробормотал он. — Я думал, будет как-то... по-другому.

— Как? — спросила Евгения.

— Не знаю, хотя бы менее мёртвым.

От озера шёл человек. Он появился со стороны мыса, где туман подходил ближе всего к берегу, и Глеб заметил его не сразу — серая штормовка сливалась с серым небом. Человек перепрыгнул через поваленный ствол, обошёл лужу и направился прямо к машинам. Шагал он размашисто, слегка вразвалку. Подойдя, остановился напротив Глеба и сказал:

— Вы от Соколова.

Глеб опустил глаза к телефону. Приложение «Слух» уже работало — бегущая строка перевела вопрос. Он протянул руку и представился. Артур пожал её, кивнул:

— Артур. Логинов предупредил, что вы приедете. Шестеро. Я так понимаю, это вы и есть.

Глеб по очереди назвал остальных. Артур каждому кивнул, задерживая взгляд чуть дольше, чем требовала простая вежливость. Он не присматривался и не оценивал — скорее, запоминал.

— Вы давно здесь? — спросила Ульяна.

— Одиннадцать дней. Взял отпуск на работе и приехал. Соколов сказал, что в сентябре сюда отправится группа, и я решил дождаться вас на месте. Не хотел потом догонять и объяснять заново.

— Вы с ним на связи всё это время?

— Через Логинова. Здесь связь не держит, но Логинов мотается к шоссе и передаёт. Я ему свои записи, он мне — новости. Последняя была, что вы выехали.

— А что вы здесь делали эти одиннадцать дней? — спросил Ивар, не отрываясь от планшета.

— Смотрел. Записывал. Пытался понять. — Артур достал из кармана сложенный лист и протянул Глебу. Это была карта, нарисованная от руки, с пометками вдоль береговой линии. Почерк неровный, но разборчивый, с датами, временем и значками. — Весь год после того, что случилось с Аней, я собирал всё, что мог найти об этом месте: архивы, легенды, старые карты. В Выборге, в Приозерске, даже в Хельсинки запрос делал. Соколов помог с доступом к некоторым документам. Так что, когда приехал, уже знал, куда смотреть.