Вятские каникулы души

Анастасия Головинова

Вятские каникулы

Глава

Сборник рассказов о детстве и деревне

Июнь, тебе 10 лет

Июнь, тебе 10 лет, а впереди целое беззаботное лето у бабушки в деревне. Ох, как же хочется назад, в то июньское детство....

Июнь пахнет нагретой солнцем пылью на деревенской дороге и свежескошенной травой у крыльца. Тебе десять лет, и ты стоишь на пороге бабушкиного дома, а в груди бьется маленькое, горячее солнце — от ожидания чуда, которое вот-вот начнется и будет длиться целую вечность, то есть три месяца.

Деревянный дом, почерневший от времени и дождей, встречает тебя прохладой в сенях, где пахнет старым деревом, сушеными травами и чем-то неуловимо родным. Скрипит половица под ногой — та самая, третья от порога. Комнаты маленькие, с низкими потолками. Занавески, колышимые ветерком с реки. На подоконнике — бабушкина герань в жестяной банке из-под леденцов. Здесь время течет иначе: медленно, вязко, сладко, как малиновый сироп.

А потом — река. Широкая, ленивая, сверкающая на солнце тысячами чешуек. Песчаный пляж, где ноги тонут в теплом, как мука, песке. Лодка, привязанная к коряге, потертые весла, тихое плесканье воды о борт. Ты лежишь на дне этой лодки, смотришь в бездонное июньское небо, и кажется, что плывешь не по воде, а прямо по лазури, под куполом из белых кудрявых облаков.

Баня по субботам. Жаркая, дымная, пахнущая березовым веником и горячими камнями. Крик «Ох, как хорошо!», вырвавшийся у кого-то из взрослых, и звонкий смех, когда выбегаешь босиком по траве к реке — окунуться с головой в прохладную, темную воду. А потом — сидеть на крылечке, завернувшись в простыню, пить чай с травами и чувствовать, как тело легкое, чистое, почти невесомое.

И конечно, еда. Не просто еда, а священнодействие. Бабушкины блины — тонкие, ажурные, с хрустящими краешками. Их ешь со сметаной, с вареньем, а иногда просто так, свернув трубочкой, и счастье разливается по всему телу. Пельмени, которые лепили всем миром за большим столом, с разговорами и шутками. А на десерт — главное волшебство: клубника, только что собранная с грядки, теплая от солнца. Бабушка толчет ее в миске, добавляет холодного молока и сахара побольше (ты всегда просишь: «Еще, ба, еще сахару!») — это вкус лета.

А утром — кусочек черного хлеба с маслом, густо присыпанный сахаром. Хруст сладких кристаллов на маслянистой мягкости. Запиваешь парным молоком, еще теплым, и смотришь в окно, где уже вовсю светит солнце, и день обещает новые приключения.

Луга. Бескрайнее море трав и цветов: ромашки, колокольчики, мышиный горошек. Бежишь босиком, и трава щекочет пятки, а над головой жужжат шмели. Огород, где все кажется гигантским: огурцы, прячущиеся под листьями, горох на тычинах, откуда можно тайком сорвать стручок. Запах земли, укропа, помидорной ботвы.

Вечера на завалинке. Тихие разговоры, шелест листьев в саду, далекий лай собаки. Небо постепенно темнеет, загораются первые звезды — крупные, близкие, будто их можно достать рукой с крыши бани. И внутри тебя — тихая, щемящая радость. От того, что завтра снова будет солнце. От того, что впереди еще целое лето. От того, что ты здесь, в этом месте, где тебя любят просто за то, что ты есть.

И кажется, что так будет всегда. Что этот июнь, этот дом, эта река, этот запах пирогов и скошенной травы — навечно. Ты не знаешь еще, что это и есть самое большое сокровище. Простое, душевное, настоящее. Кусочек рая, спрятанный в памяти, куда ты будешь возвращаться снова и снова, спустя годы, просто закрыв глаза.

Ох, как же хорошо… Как же бесконечно, беззаботно, безмерно хорошо. Июнь. Десять лет. Бабушкин дом. Лето, которое длится вечно…..

Моё янтарное сокровище. Морошка

Морошку в магазине не купишь. И на рынке не найдешь, если не знаешь, у кого спрашивать. Потому что морошка — не товар. Она — награда. Тем, кто встает затемно, кто не боится трясины, кто умеет слушать тишину и слышать в ней бабушкин голос: «Пошли, родной. Поспела».

Она не растет в палисадниках, как смородина. Она не дается в руки просто так. Морошка — ягода гордая, северная. Она зреет там, где земля ходит ходуном под ногой, где туман по утрам стоит стеной, а комары звенят так, что, кажется, сам воздух гудит. Спелая морошка — как янтарь, как маленькое солнце, упавшее в мох. Она налита соком до краев, чуть тронешь — и лопается на языке теплой, кисло-сладкой волной.

Говорят, сейчас ее уже не стало. Не той морошки. Раньше, бывало, выйдешь на болото — и глаза разбегаются: целое поле, желто-красный ковер до самого горизонта. А теперь… То ли земля оскудела, то ли и правда потепление пришло. Но память — она крепче любой ягоды.

Мы собирались всей семьей. Это был не просто поход, это было событие, почти ритуал.

Будил не будильник. Будил дед. Подходил к кровати, трогал за плечо шершавой ладонью и говорил негромко: «Вставай. Морошка ждать не будет».

За окном ещё серо, петухи только-только пробуют голоса, а в доме уже всё гудит тихой, деловитой жизнью. Бабуля хлопочет на кухне. Она собирает нам провиант, как это у нас называли. Не спеша, по-хозяйски, будто не в лес снаряжает, а в дальнюю дорогу, на неделю.

Дед тем временем готовит своё. Достает с полки ружье — мало ли что в лесу, зверь тоже по утрам ходит. Проверяет патронташ. Потом берет нож в самодельных ножнах и закрепляет его на свой ремень.

Самое главное — свисток. Бабуля собственноручно вешала его мне на шею на прочном шнурке.

— Если заблудишься, — говорила она строго, глядя в самые глаза, — стой на месте и свисти. Не вздумай реветь. Свисти. Собака тебя найдет, а за ней и мы.

Собаку звали Шайтан — наша черно-белая сибирская лайка. Имя, конечно, жутковатое, но пёс был умница редкая. Глаза умные, понимающие. У нас в Нагорском районе таких собак уважали: и в лесу не подведет, и к охоте способна, и детей стережет пуще своего живота. Завидев сборы, Шайтан сходил с ума от радости, носился кругами, взвизгивал и норовил лизнуть в нос.

Дед заводил мотоцикл «ИЖ». Рычал он так, что соседские собаки заливались лаем. Меня, как самого младшего «экспедитора», усаживали в коляску. Она пахла бензином, пылью и приключениями. Я вцепляюсь в борта, и мы мчим.

Путь лежал на огромное, бескрайнее болото. Оно находилось между селом Синегорье и поселком Первомайск. Бабуля, бывало, вздыхала, когда мы проезжали эти места:

— Раньше-то, промеж ими, деревень полным-полно было. Жили люди. А теперь… одна память.

И правда, иногда среди леса вдруг попадались заросшие буераком ямы — бывшие погреба, да одинокие печные трубы, торчащие из крапивы.

Но самое потрясающее место ждало впереди. Гора. Высокая, открытая всем ветрам. Обычно дед останавливал мотоцикл, и мы вылезали, чтобы перевести дух. Встанешь на эту гору — и дыхание захватывает. До самого горизонта бескрайнее, зеленое море — нет этому лесу ни конца, ни края.

Воздух… Ох, какой там воздух! Звенящий, чистый. Вдыхаешь его, и кажется, что не грудь наполняется, а душа становится огромной, как этот лес. Я смотрю в ту бескрайнюю даль и думаю: «Если бы у меня были крылья — полететь бы прямо туда, за горизонт, над этим зеленым морем, и никогда не останавливаться».

Но крыльев не было. Было болото, которое ждало нас внизу.

Наконец, подъезжали к месту. Дальше — только пешком. И тут начиналось самое «вкусное».

Болото встречало нас звоном. Комары. Тучи, полчища, тьма тьмущая. Они лезли в глаза, в уши, в рот, забивались под рубаху. Бабуля доставала спасительное средство — какую-то мазь в жестяной банке. От нее пахло так, что слезились глаза. Намажут тебя с ног до головы, даже не намажут — вымажут, как поросенка грязью. Ой, и горькая же она была! Если случайно губы оближешь — язык деревенел. Но комары — творилось чудо: они звенели рядом, но не садились. Кружили бешеным хороводом, но не кусали.

И вот мы с ведрами, с шутками-прибаутками двигались пролеском. Дед травил охотничьи байки, бабуля смеялась, а я всё по сторонам — мало ли, вдруг медведь вылезет.

Чем ближе к болоту, тем труднее идти. Ноги увязают, чавкают. Мох, вода, кочки. Местами приходилось прыгать с кочки на кочку, как огромные лягушки. Того и гляди, сапог засосет трясина. Дед учил: наступать надо на корни да на кочки, где мох потолще. А сам идет, будто по асфальту — привычный.

И вот, наконец, оно.

Выходим на край, и я замираю. Болото — огромное, открытое, под самым небом. Солнце заливает его ровным светом. А по кочкам, сколько хватает глаз, рассыпана янтарная россыпь. Морошка! Целое поле, желто-красное море, уходящее к далекому лесу.

Конечно, первое дело — наесться. Это святое. Садишься прямо в мох, который пружинит под тобой, как перина, и срываешь самую крупную, самую янтарную ягоду. Она теплая от солнца, налитая соком. Кладешь в рот, слегка придавливаешь языком к небу — и она лопается. М-м-м… Ох, как вкусно! Кислинка чуть-чуть, а потом сладость, и послевкусие долгое, терпкое, северное. Это не просто ягода — это сила земли, собранная в маленькой желтой капле.

Но вот начинается сбор — и радость кончается.

Ох, и не люблю же я ее собирать! Морошка — она же водянистая, нежная. Кладешь ее в ведро, кладешь, стараешься аккуратно, а она не прибывает. Только сок идет на дно. Кажется, уже полведра набралось, а глянешь — всего ничего. Идешь дальше, переступаешь с кочки на кочку, мох хлюпает под ногами, комары (те, что самые злые, мази не побоялись) норовят за шею укусить. А я все оглядываюсь. Страшно. Кажется, вот-вот из-за той вон коряги вылезет косолапый и заревет на всю тайгу.

Шайтан носится между нами стрелой. Ему хорошо — он комаров не боится, ягоду не собирает, только радостно лает и путается под ногами. То к деду подскочит, то ко мне прибежит, лизнет в руку и умчится дальше проверять, все ли на месте.

Но вот ведра наполнены до краев. Тяжелые, мокрые, пахнущие болотом и солнцем.

И тут наступает самое трудное. Надо все это вынести с этого топкого, проклятого и одновременно благословенного болота. Ноги устали, вязнут. Ведро тянет руку к земле. Солнце печет уже неласково, а зло. Мошка лезет в глаза. Каждая кочка дается с боем. Идешь и только одну думку думаешь: «Скорей бы, скорей бы домой».

Выбираемся на сухое место. Садимся прямо на траву, обессиленные. Бабуля развязывает рюкзак, достает хлеб, огурцы, помидоры. И вот тут, на привале, наступает счастье. Ломаешь краюху черного хлеба, откусываешь огурец, который хрустит так, что в ушах звенит, запиваешь холодной водой из бутылки — и кажется, вкуснее этой еды нет ничего на свете. Глядишь на свои руки в царапинах, на грязь под ногтями, на ведра, полные янтарного богатства — и чувствуешь себя победителем. Настоящим добытчиком.

Обратная дорога на мотоцикле — это уже почти сон. Сидишь в коляске, прижимаешь к себе ведро, как самую большую драгоценность, смотришь на проплывающий мимо лес, на ту самую гору, на бескрайнее небо. Усталость разливается по телу тягучей истомой, а внутри — тихая, огромная радость. Мы сделали это. Мы привезли домой солнце.

Дома бабушка перебирает ягоду, ворчит, что много мятой, но ворчит ласково. А мне уже готовит тазик с теплой водой — отмывать болотную грязь.

А потом, вечером, на столе появляется огромная миска с морошкой. Сидишь за столом, ешь эту янтарную кашу, смотришь в окно на темнеющее небо, слушаешь, как дед кашляет в своей комнате, как бабуля гремит посудой, как Шайтан вздыхает во сне у порога. И так хорошо, так покойно, так надежно…

И кажется, что это будет всегда. Что всегда будет это болото, эта морошка, этот вкус, этот дом. Ты еще не знаешь, что пройдут годы, и бабушки не станет, и деда, и Шайтана, и той морошки на болоте уже почти не сыскать. Исчезнут те деревни между Синегорьем и Первомайском, зарастут тропы, смолкнут голоса.

Но останется это. Внутри. Тот самый вкус — кисло-сладкий, с горчинкой. Вкус детства. Вкус дома. Вкус последнего сокровища, которое у тебя уже никто не отнимет.

Царский гриб

В нашей деревне говорили: грибов много, а царь — один. Груздь не растёт у тропинки, не лезет на глаза, как подберёзовик, — он прячется в самой глухой чаще, под толстым слоем мха и прелого листа, и находит его только тот, кому дед место показал.

Другие грибы можно наскоро пожарить за десять минут, а груздь заставляет себя ждать: трое суток его вымачивают, чтобы ушла жгучая горечь, потом солят с укропом и чесноком и кладут под тяжёлый гнёт. И ждут не день и не два — целый месяц, а то и сорок дней, потому что царский гриб не терпит спешки. Но когда открываешь кадку — понимаешь: оно того стоило.

В рассоле груздь остаётся крепким, упругим, гордым — на вилке не ломается, на зубах хрустит. Этот хруст в деревне называли «груздёвой песней», и чем громче он скрипит, тем больше мастерства вложила хозяйка.

Груздь не тебе служит — это ты ему служишь: идёшь в глухой лес, вымачиваешь, солишь, ждёшь. А он в ответ дарит тот самый холодный, пряный, ни с чем не сравнимый вкус. Потому что царский гриб — не за спесь, а за достоинство: он не лезет на глаза, не сдаётся быстро и не теряет лица даже под гнётом.

За груздем не ходят по календарю. За ним идут по зову сердца и по приметам, которые шепчет земля.

Самое сокровенное время — конец июля и весь август. Но не просто так. Нужно дождаться того самого момента, когда лето устанет от жары и начнёт тихонько вздыхать прохладой. Когда ночи станут росистыми, а утром над лугом стелется туман — вот тогда лес открывает свои погреба.

Но была у моего деда своя, особая примета, которую передают из поколения в поколение:

— Груздь приходит по первому холодному дождю — такому, что не льёт, а сеется. И чтобы этот дождь прошёл по берёзовому листу.

Дед выходил на крыльцо ранним утром, когда солнце только-только позолотило макушки берёз. Вдыхал. Если пахнет прелым листом, мокрой травой и чуть-чуть яблоком — значит, груздь проснулся. Глянет на росу: коли висит обильно, на паутине, словно бусы, — пора.

Самые верные дни, говорил он, — после двух-трёх дней мелкого, нудного дождичка, когда земля пропитается насквозь, но ещё не раскисла в грязь. В такую погоду лес стоит задумчивый, тихий, только капли с веток падают.

— Ну всё, пора! Время пришло! Завтра выступаем!

Самый душевный час — раннее утро, часов в пять. Солнце только выглянуло из-за крыши, а на кухне уже шум. Бабушка, в стареньком ситцевом платке и застиранном фартуке, колдует над корзинами — одну, огромную, плетёную из толстых прутьев, для деда, другую, поменьше и полегче, ивовую, для меня.

Кот вертится под ногами — лохматый, с вечно поднятым трубой хвостом. Трётся о бабушкину ногу, мурлычет, выпрашивает поесть. Тот ещё подлиза: знает, у кого чего выпросить. Бабушка наливает ему в миску молока, и кот тут же затихает.

Бабушка гладила кота по лохматой спине и вздыхала:

— Пей, пей. Как же такую животину на целый день голодную оставишь!

Дед в сенях возился с резиновыми сапогами — вытряхивал, проверял на трещины. Потом достал три ножа: свой, потёртый до блеска, бабушкин, поменьше, и внуков, новенький, складной с пластмассовой рукояткой. Положил их в корзины — каждому.

Поставил их в сенях рядком у порога — я схватил свою. Сапоги надеты, куртка застёгнута до самого горла. Сердце уже в пятки ушло, ноги сами из сеней несут.

Я уже бежать собрался к двери, а бабушка — руку на плечо, развернула к себе и говорит не спеша, а каждое слово как камешек в воду кидает:

— В лесу много гадюк. Помни: змея тебя не тронет, если ты её не тронешь. Увидел — замри как столб. Не маши руками, не кричи. Постой, посмотри. Она уползёт сама. Никаких палок в змею не кидай. Змея — не враг. Она сторожит лес.

А я киваю, а сам уже на месте не стою — с ноги на ногу переминаюсь, потому что лес ждёт, грузди ждут, Шайтан в будке ждёт.

И про свисток бабушка добавила, строго так, с нажимом:

— Свисток тебе не игрушка. Без дела не свисти. Шайтана обманывать нельзя — однажды обманешь, в другой раз не придёт к тебе на помощь.

И только тогда отпустила меня за дверь. Я вышел — да как свистону! Нечаянно, от избытка душевного. Просто не выдержало сердце.

И тут такое началось… Шайтан наш, чёрно-белая лайка, из будки — как пуля вылетел! Глаза горят, хвост кольцом, уши торчком. Да как завоет, да как запрыгает! На месте не стоит, лапами землю скребёт, того гляди будку с места сорвёт.

Сам с меня глаз не сводит, смотрит — так преданно, так нетерпеливо, прямо спрашивает глазами: «Ну что ты стоишь? Ну отстегни уже! Я готов! Я ждал всю ночь!»

Шайтан на меня смотрит, я — на деда. Глазами спрашиваю, молча, но так ясно, будто вслух говорю: «Ну что же ты, деда? Отстегнуть можно? Мы же готовы! Чего тянем?»

А сам прыгаю от счастья, как Шайтан. Мы с ним сейчас похожи — оба на месте не стоим, оба ждём только одного слова.

Дед выдержал паузу, чтобы я понял: лес не терпит суеты. Я, как и Шайтан, едва сдерживал нетерпение. Наконец, дед кивнул: «Отстёгивай. Куда вас девать, неудержимые!»

Шайтан благодарно ткнулся носом в ладонь и стрелой вылетел за калитку.

Вот тут-то мы с Шайтаном и дали жару. Как по команде, только без команды. Я — за ворота, он — под ноги, я — через лужу, он — впереди меня. И давай наворачивать круги по улице, будто нас кто-то распугал. Энергия из меня так и прёт — пар из ушей, наверное, шёл бы, да утро не такое холодное, не видно. Пробежали до колодца и назад, потом до старой липы и снова к луже. Шайтан остановился, язык на плечо, а сам на меня смотрит — и в глазах такая же удалая радость: «Ну чё, выпустили пар? Ну погнали?»

Я — к деду, а он стоит у калитки, руки в бока, и головой качает.

— Ну, — говорит, — размялись? Теперь вся спесь вышла. Можно и по-людски идти. А то на первой поляне разбежитесь — и ищи вас там обоих. И не будет тебе никаких царских грибов. Лес он суеты не любит.

Один только кот спокойно сел на подоконник и глядел вслед уходящим. Хвост его лежал на подоконнике ровно, будто он обиделся. Но глаза его, жёлтые и узкие, следили за каждым движением бабушки, пока та закрывала калитку на щеколду.

Мы все дружно пошли по пустой деревенской улице. Ни души. Только где-то далеко петух спросонья вскрикнул и затих. Когда многие ещё спят, а ты уже идёшь с рюкзаком и корзинкой на боку. Ноги сами несут тебя к краю деревни и дальше на опушку — по тропинке, где трава по колено, мокрая, холодная, мгновенно намачивает высокие сапоги и колени. Зелёное море расступается перед тобой, воздух студёный и пахнет утренней росой.

И вот он — лес. Ты перешагиваешь невидимую черту — и звуки меняются. Внутри леса — другой мир. Свет льётся сверху зеленоватый, сквозь листву. Через час ты уже не помнишь, который час. Мир суеты остался где-то далеко. В такие моменты забываешь обо всём.

Дед говорил мне: представь, что лес — это не просто деревья, а огромный, живой дом. Так вот, грузди живут не в гостиной, в сухой сосновой чаще, и не в прихожей, у тропинок. Они живут в самой уютной, влажной и тайной комнате этого дома.

Там, где лес дышит глубоко — во влажных низинах. А над головой — не сосны с красными стволами, а берёзки и осинки, в тенистых оврагах, где солнце заглядывает только утром и вечером. Их дом — это царство полумрака, мха и берёзовых корней. Воздух тут меняется — становится сырым, холодным, пахнет прелым листом. Это он, подход к груздиному царству.

И когда ты находишь это место, сердце ёкает. Потому что это не просто грибы. Это лес тебе открыл свой самый сокровенный, сырой и душистый уголок.

Груздь — гриб скромный. Он не вылезает на бугор, хвастаться. Он лежит в лиственной подушке. Ты проходишь мимо, не видя ничего, а потом присматриваешься: лист приподнят бугорком, из-под него выглядывает край шляпки — мокрый, с ворсистой бахромой, развернул шляпку к влажности, напился за ночь и стоит свежий, тяжёлый, будто налитый, и ждёт тебя.

А там — один за другим, а дальше глаза разбегаются...

После пары часов такой тихой охоты идёшь — и душа поёт.

Смотришь на свои корзины — дедова, огромная, плетёная из толстых прутьев, уже тяжело оттягивает руку, а твоя, ивовая, полегче, но тоже полна до краёв. Грузди в ней лежат плотно, шляпка к шляпке, и пахнут так, что кружится голова — сыростью, землёй, лесом. Шайтан сидит рядом, высунул язык, смотрит на тебя преданно: мол, молодец, справился. Бабушка улыбается, поправляет платок, оглядывает наши корзины и говорит тихо:

— Ну вот и царский улов. Пора и честь знать.

Идёшь обратно, а ноги сами несут — легко, быстро. Потому что внутри — покой. Потому что лес тебя принял, накормил, обнял своей тишиной.

Когда вернулись из лесу, кот уже сидел на заборе. И орал на всю округу, будто кричал: «Мяу! Есть хочу!» Так громко, что соседская собака отозвалась из-за огорода. Бабушка только рукой махнула, а дед усмехнулся:

— Ишь, встречальщик. Этот не пропустит никакого застолья!

Ты приносишь домой корзину, полную этих тяжёлых, пахнущих сыростью и мхом богатырей. Они в песке, в хвое, в земле. И начинается самое душевное — молчаливая уборка. Ты садишься на табуретку, берёшь ножик. В доме тишина, только слышно, как шоркает щетинка по шляпке. В этот момент ты не работаешь — ты медитируешь.

Шайтан вздыхал у порога, кот щурился на лавке, бабушка тихо мыла грибы, дед сидел на крыльце, поглядывая, как на реке рыбак ловит рыбу, и в доме было тихо. А мы с бабой знали своё дело. Я чистил, она промывала.

Иногда я протягивал ей самый крепкий, и она брала его, вертела в руках, улыбалась и говорила негромко: «Хорош. Удался. Дедову науку не забыл». И клала в таз, будто награду.

Шайтан во сне дёргал лапами — догонял, наверное, зайца, того самого, что с дедом в прошлый раз упустили. Кот — на лавке, щурится. И мы все были вместе, и никуда не спешили, и время текло, как рассол в кадку — медленно, густо, правильно.

Бабушка не читала рецепт по книжке — она передавала его из рук в руки, из кадки в кадку. Каждый член семьи знал её засолку на вкус. У каждой хозяйки он свой... у бабулиных грибов был свой узнаваемый вкус.

Груздь — гордый гриб. Просто так не сдастся. Ты кладёшь его в таз, заливаешь ледяной водой, сверху — гнёт. И ждёшь. Трое суток. Каждый день меняешь воду. И видишь: вода сначала жёлтая, горькая, потом — прозрачная. Гриб выдыхает горечь. Доверяется тебе. Груздь, как человек, раскрывается не сразу.

И в этом молчаливом ожидании — вся деревенская правда: не торопи жизнь, и она откроется.