Госпожа поневоле. В объятиях эльфов.

- Сегодня будешь со мной, - ответила она, уже засыпая. - И никуда не денешься.

Я смотрел на нее, на разметавшиеся рыжие волосы, и думал о том, что, может быть, она права. Может быть, я могу научиться быть нежным. Может быть, с ней я смогу все. А еще я думал об императрице. О том, что она теперь знает - Лидия для меня не просто хозяйка. Я прижал ее крепче, закрыл глаза и поклялся себе, что никогда, никому не позволю причинить ей боль. Даже если для этого придется убивать снова и снова.

Утром я проснулся от того, что в комнату кто-то вошел. Мгновенно напрягся, готовый к атаке, но тут же расслабился - это был Кай. Он стоял в дверях, держа поднос с завтраком, и смотрел на нас. На меня. На Лидию, спящую в моих объятиях. На разбросанную одежду. На метки, которые я оставил на ее шее. На его лице мелькнуло что-то - боль? зависть? - но он тут же спрятал это за улыбкой.

- Доброе утро, - сказал он тихо, чтобы не разбудить ее. - Я принес завтрак. Подумал, что вы... что вы проголодаетесь.

Я кивнул. Он поставил поднос на стул и вышел так же тихо, как вошел. Я посмотрел на Лидию. Она спала. Это был первый день моей новой жизни. Я не знал, что он принесет. Но знал одно: я буду драться за нее. До последней капли крови. До последнего вздоха. Потому что теперь она была моей. А я никому не отдаю свое. Никогда.

Глава 7

Кай

Я слышал их ночью. Не специально, стены в этом старом доме были тонкими, а эльфийский слух - слишком острым. Я слышал ее стоны, его рычание, скрип кровати. Я лежал и сжимал кулаки, и говорил себе, что это не имеет значения. Что я привык. Что я всегда был вторым. Что мое дело - угождать, улыбаться, делать свою работу, а не чувствовать. Но чувства были. Они разъедали изнутри, как кислота, оставляя после себя пустоту и боль, которых я не знал даже в самые страшные годы в питомнике.

Утром я встал раньше обычного, приготовил завтрак - кашу, булочки, чай, все как учили, - и понес наверх. Я знал, что увижу. Знал, что она будет в его комнате. Знал, что увижу следы их ночи. Но надеялся, что справлюсь, что улыбка не дрогнет, что голос не выдаст. Я ошибся. Когда я вошел и увидел их - ее, спящую в его объятиях, разметавшиеся рыжие волосы по его груди, метки на ее шее, которые он оставил, - у меня внутри что-то оборвалось. Я поставил поднос, улыбнулся, сказал какие-то правильные слова и вышел. А в коридоре прислонился к стене и замер, пытаясь вспомнить, как дышать.

Она дала мне задание - разобрать мастерскую, привести в порядок инструменты, сделать новую раму для портрета. Работа. Хорошо. Работа помогала не думать.

Я спустился в мастерскую и замер на пороге. Это было царство хаоса. Старые рамы, ящики с красками, рулоны холстов, инструменты, разбросанные в беспорядке, кисти, засохшие до состояния камня, банки с растворителями, пахнущими так, что голова кружилась. Но среди всего этого мусора, в углу, прикрытое тряпкой, стояло что-то большое. Я подошел ближе. Откинул тряпку. И у меня перехватило дыхание. Арфа. Настоящая эльфийская арфа. Старая, очень старая, покрытая пылью и паутиной, с потрескавшимся лаком и лопнувшими струнами. Но я узнал бы ее среди тысячи. Это была работа моего отца.

Я упал на колени перед арфой и протянул руку, чтобы коснуться дерева. Оно было мертвым, но под пальцами я чувствовал то, что не мог объяснить словами - душу. Душу, которая ждала, когда ее вернут к жизни.

- Папа, - прошептал я, и голос мой дрогнул. - Ты здесь. Ты все еще здесь.

Я не знаю, сколько времени просидел так, глядя на арфу, вспоминая. Отца - с его вечно испачканными лаком руками и доброй улыбкой. Мать - которая пела, аккомпанируя себе на арфе, и смеялась так звонко, что птицы замолкали, чтобы послушать. Сестру - маленькую, тоненькую, с косичками до пояса, которая пыталась учиться играть, но вечно путала струны и злилась, топала ногами, а потом забиралась ко мне на колени и просила: "Кай, покажи еще раз, ну покажи..."

Я не заметил, как по щекам потекли слезы. Я не плакал сто лет. Эльфы из питомников не плачут - их учат улыбаться, а слезы забирают силу, забирают красоту, забирают товарный вид. Но здесь, в этой пыльной мастерской, перед арфой моего отца, я позволил себе плакать. Впервые за сто лет.

- Кай?

Я вздрогнул, быстро вытер лицо, обернулся. В дверях стояла Лидия. Смотрела на меня, и в ее глазах не было жалости - было понимание.

- Госпожа, - сказал я, вскакивая, натягивая улыбку. - Простите, я не слышал, как вы вошли. Я уже начал разбирать, тут много работы, но я справлюсь, обещаю...

- Кай, - перебила она мягко. - Перестань.

- Что, госпожа?

- Улыбаться. Перестань улыбаться. Я же вижу, что ты плакал.

Улыбка сползла с моего лица. Я стоял перед ней, беспомощный, открытый, не знающий, что делать, когда не нужно играть роль.

- Это... это арфа моего отца, - сказал я тихо. - Я узнал ее. Он делал такие. Лучшие в Эйрионе.

Лидия подошла ближе. Остановилась рядом со мной, глядя на арфу.

- Она красивая, - сказала она. - Даже сейчас, старая и сломанная, она красивая.

- Ее можно отреставрировать, - вырвалось у меня. - Я могу. Я помню, как он это делал. Я могу вернуть ей жизнь.

Я говорил и сам не верил, что говорю это. Прошу разрешения. Прошу возможности. Прошу хоть что-то, что будет моим, настоящим, не купленным и не проданным. Лидия посмотрела на меня.

- Ты хочешь этим заняться?

- Да, госпожа. Очень хочу.

- Тогда займись. - Она улыбнулась - той улыбкой, от которой у меня сердце пропускало удар. - Это теперь твоя мастерская. Делай что хочешь.

Я смотрел на нее и не верил. Моя мастерская. Моя работа. Мое.

- Спасибо, госпожа, - прошептал я. - Спасибо.

Она кивнула и вышла. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое, о чем я давно забыл. Благодарность? Надежда? Любовь? Я не знал. Повернулся к арфе. Провел пальцами по дереву, по трещинам, по остаткам резьбы. И начал работать.

Первые несколько часов я просто разбирал завалы, освобождая место. Выкидывал старые, никому не нужные вещи, сортировал инструменты, раскладывал их по полкам. Работа помогала успокоиться, войти в ритм, перестать думать о том, что происходит наверху.

Потом я приступил к арфе. Осторожно, боясь повредить, снял остатки старых струн. Осмотрел корпус - трещины были неглубокими, дерево не рассохлось, значит, можно было спасти. Резьба на деке - листья и цветы, эльфийские узоры, которые я помнил с детства, - местами стерлась, но основные линии сохранились.

Я работал и вспоминал. Как отец учил меня чувствовать дерево. "Оно живое, Кай, - говорил он. - Оно дышит. Твоя задача - не сломать его дыхание, а помочь ему звучать". Как мать смеялась, когда я в первый раз сам сделал маленькую арфу и она зазвучала - фальшиво, но зазвучала. Как сестра крутилась рядом и мешала, требуя, чтобы я научил ее тоже.

Я работал и плакал. Снова. Но теперь это были не слезы боли - это были слезы памяти. Слезы по тем, кого я потерял. Слезы благодарности за то, что хоть что-то от них осталось.

- Ты долго здесь.

Голос раздался от двери, и я вздрогнул. Обернулся. В дверях стоял Иллирион, прислонившись плечом к косяку. Смотрел на меня, на арфу, на мои руки, перепачканные пылью и лаком.

- Что тебе нужно? - спросил я.

- Ничего. - Он вошел, остановился рядом, глядя на арфу. - Просто пришел посмотреть. Ты правда умеешь это делать?

- Умел когда-то. Сто лет назад.

- А сейчас?

- Не знаю. Пытаюсь вспомнить.

Он помолчал. Потом спросил:

- Тяжело?

- Что?

- Вспоминать.

Я посмотрел на него. На его лицо, на котором застыла маска равнодушия, но в глазах было что-то живое. Понимание.

- Тяжело, - признался я. - Но хорошо. Понимаешь? Хорошо - помнить.

Он кивнул. Помолчал. Потом сказал:

- Я тоже пытаюсь вспомнить. Своих. Лес. Как пахло утром. Как мать звала завтракать. - Он усмехнулся горько. - Не получается. Только ненависть помню.

- Ненависть - тоже память, - ответил я. - Просто другая.

Мы стояли рядом, два эльфа, два таких разных, и между нами впервые не было напряжения.

- Она хорошая, - сказал вдруг Иллирион. - Лидия. Я не хотел, чтобы так вышло. Не хотел, чтобы ты страдал.

Я посмотрел на него. Усмехнулся.

- Ты думаешь, я страдаю из-за тебя? Нет, брат. Я страдаю из-за себя. Из-за того, что не умею быть первым. Из-за того, что привык быть вторым. Это не твоя вина.

Он нахмурился.

- Ты не второй.

- А кто? - спросил я. - Ты был с ней ночью. Я - нет. Ты ей нужен как мужчина. Я - как... я не знаю, как кто. Как улыбка. Как развлечение. Как мастер по арфам.

- Ты ей нужен, - сказал Иллирион твердо. - Я видел, как она на тебя смотрит.

- Как?

- Как на... - он запнулся, подбирая слова. - Как на того, кого тоже хочет. По-своему.

Я покачал головой, возвращаясь к арфе.

- Не важно. У меня есть работа. Это сейчас главное.

Иллирион помолчал. Потом произнес.

- Если что - я не против.

- Чего не против?

- Тебя. Рядом с ней. Если она захочет.

Я замер. Повернулся к нему.

- Ты серьезно?

- Я не умею делиться, - ответил он честно. - Но я умею видеть. Она не будет счастлива, если ты будешь страдать. А я хочу, чтобы она была счастлива. Даже если для этого придется... привыкать.

Я смотрел на него и не верил. Иллирион - дикий, ненавидящий всех, убивший трех хозяек - предлагал мне... что? Мир? Братство? Возможность?

- Ты странный, - сказал я.

- Она так и говорит. - Он усмехнулся. - Мы оба странные. Потому и здесь.

Он развернулся и вышел, оставив меня одного с арфой и мыслями, которые кружились в голове, как листья на ветру.

Я работал до вечера. Не заметил, как пролетело время. Очистил корпус, зашлифовал трещины, подобрал дерево для заплат. Арфа оживала под моими руками, и вместе с ней оживал я.

Когда стемнело, я услышал шаги. Легкие, быстрые - ее.

- Кай? - Лидия заглянула в мастерскую. - Ты еще здесь? Уже поздно.

- Да, госпожа. Работаю.

Она подошла, встала рядом, глядя на арфу.

- Прогресс есть?

- Есть. - Я показал ей очищенный корпус. - Видите? Она будет как новая.

- Ты молодец. - Она коснулась моего плеча, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки. - Правда молодец.

Я замер. Не смел пошевелиться, боясь спугнуть момент. Она стояла рядом, и я чувствовал ее запах, ее тепло, ее присутствие.

- Кай, - сказала она тихо. - Ты голоден? Я принесла ужин.

Только тогда я заметил корзинку в ее руке.

- Госпожа, не стоило...

- Стоило. - Она поставила корзинку на стол, достала хлеб, сыр, фрукты. - Ты работал весь день. Заслужил.

Мы сели на пол, прямо там, в мастерской, и ели, глядя на арфу. Молчали, но молчание было уютным, не напряженным.

- Расскажи мне о ней, - попросила Лидия. - Об арфе. О том, как ты ее делал.

И я рассказал. О питомнике не рассказывал - об отце, о матери, о сестре. О том, как пахло деревом в мастерской. О том, как звучала первая струна, натянутая правильно. О том, как отец гордился мной, когда я сделал свою первую арфу.

Она слушала. Не перебивала. Смотрела на меня, и в ее глазах было столько тепла, что у меня сердце сжималось.

- Ты был счастлив, - сказала она, когда я закончил.

- Был.

- Будешь снова. Я обещаю.

Я посмотрел на нее. На ее рыжие волосы, освещенные магическим светильником. На губы, которые она кусала, когда думала.

- Госпожа, - прошептал я. - Можно вас спросить?

- Спрашивай.

- Почему вы это делаете? Почему вы так с нами? Мы же рабы. Мы вещи. Нас покупают и продают. А вы... вы разговариваете. Слушаете. Кормите ужином. Зачем?

Она помолчала. Потом ответила:

- Потому что в моем мире нет рабов. Потому что я не могу смотреть на человека - на эльфа - и видеть вещь. Потому что вы оба... вы живые. Вы чувствуете. Вы страдаете. Вы заслуживаете большего, чем быть чьей-то игрушкой.

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри тает лед.

- Вы опасны, госпожа, - сказал я тихо. - Вы заставляете верить.

- Это не опасно, Кай. Поверь.

Она протянула руку и коснулась моего лица.

- Ты устал, - сказала она. - Иди спать. Завтра будет новый день.

- А вы?

- Я посижу еще немного. Подумаю.

Я кивнул, встал. На пороге обернулся.

- Госпожа. Спасибо. За все.

Она улыбнулась - той самой улыбкой, ради которой хотелось жить.

- Иди уже, мастер.

Я вышел, чувствуя, как внутри пульсирует что-то новое, сильное, светлое. Надежда. Впервые за сто лет - надежда.