Хижина из яблочной косточки

Лиза Грин

Хижина из яблочной косточки

Глава 1

Лиза Грин

Хижина из яблочной косточки

Роман - квест

Посвящается тем, кто строит свой дом.

*

Эта книга черновик хижины, которую нам предстоит возвести вместе.

Вы держите в руках не только роман, но и карту маршрута.

В конце каждой главы вы можете остановиться и спросить себя:

«Какой дом я строю?»

«Какую дверь я боюсь открыть?»

«Какую букву я ещё не отдал?»

Если захотите — записывайте ответы на полях.

Если захотите — дайте Пьеру совет, укажите путь.

Но помните: эта история достраивается только тогда, когда у неё есть читатель.

Добро пожаловать в Хижину из яблочной косточки.

Л.

Часть I. Вкус ржавчины

Глава 1. Звезды

«Если бы меня спросили, чего я боюсь больше всего, я бы ответил – вернуться в этот город. Я знаю, какие на ощупь счастливые стены, я знаю, как вздыхает уютная крыша под дождем, я знаю почему плачут дверные петли, но я до сих пор не знаю, каково это – вернуться сюда.»

Он появился в городе в самый разгар унылого карнавала.

Вы бы заметили его сразу — высокий, сутулый, с красивым, задумчивым лицом, словно он постоянно всматривался во что-то внутри себя. Его длинный плащ был потёрт, но кое-где расшит золотом, звёздами и существами, похожими на птиц. Закатанные рукава открывали крепкие руки, покрытые шрамами - будто старое дерево, по которому поколения влюблённых вырезали свои имена. За спиной у него висел дорожный мешок. Из него торчали обломки стропил, скрученные верёвки и что-то, напоминающее свёрнутый пергамент.

Город Верден-сюр-Лу дремал у излучины реки, как голодный кот у холодного очага. Его колокольня, покосившаяся набок, бросала тень на рыночную площадь — ту самую площадь, где когда-то сжигали колдунов. Теперь здесь плясали шуты в потрёпанных масках, словно сшитых из чужих лиц. Их смех звучал глухо, будто доносился из-под земли, а лица горожан были бледными и отстранёнными.

— Пьер, — представился он трактирщику, выкладывая монеты с потёртыми ликами королей. — Какой сейчас год? - голос его звучал тихо, но твёрдо.

Трактирщик, коренастый, с лицом, напоминающим треснувший кувшин, хрипло рассмеялся:

— А что? У нас всё тот же, тысяча четыреста семидесятый. Месяц июнь.

Пьер молчал. Он перекатывал что-то во рту — маленькое, металлическое. Гвоздь. Трактирщик этого не знал, но заметил, как гость чуть медленнее подбирает слова, будто каждое из них весит больше обычного.

— Надолго к нам? — буркнул хозяин, оценивающе оглядывая путешественника. Его глаза, узкие, как щели под дверью, задержались на странных инструментах, привязанных к поясу. Один — круглый, как луна, с делениями и одной стрелкой, второй напоминал стеклянный молоток с пузырьками ртути внутри.

— Пока не разберусь со старыми стенами.

— Архитектор?

— Нет. Строитель.

Трактирщик выставил перед ним тарелку грибного салата и бутыль яблочного сока. Напиток был мутным, с осадком, напоминающим речной песок.

— Пей, да не проливай — духи допьют… Был тут один архитектор. После его работы половина города, как в гнилой погреб провалилась. А оставшиеся дома… — он мотнул головой в сторону окна, где стены зданий действительно хранили следы серьезных повреждений. — Теперь у нас двери сами открываются в полночь. И не спрашивай — для кого.

Пьер медленно выпил напиток. Вкус был странным, но привычным — яблоки, с примесью ржавчины. Впрочем, всё, что он ел и пил последние годы, имело этот привкус.

Трактирщик наклонился ближе. От него пахло забродившими плодами и старыми страхами.

— Почему именно наш город?

— Потому что здесь дверные петли плачут на старый лад.

— И?

— И это всё, — сказал строитель и положил под язык ещё один гвоздь.

*

На следующий день он уже копошился среди «кладбища домов» — на пустыре за городом, у самого леса. Здесь громоздились остовы старых построек: покосившиеся балки, трухлявые доски, обломки фундамента.

Пьер разбирал завалы молча, без лишних движений. Иногда он останавливался, клал ладонь на старую балку и замирал — словно слушал.

Аннет, девочка, торгующая яблоками, появилась откуда-то со стороны леса. Она единственная в Верден-сюр-Лу не боялась чужаков.

— Ты что, дом строишь? — крикнула она, запрыгивая на груду старых досок.

Пьер выпрямился, и его глаза изменили цвет от серого к голубому, словно небо наконец прояснилось.

— Наоборот — разбираю, — ответил он, вынимая гвоздь изо рта.

— Зачем?

— Чтобы увидеть то, что за ними.

Аннет фыркнула, подбрасывая яблоко в воздух:

— Здесь все стены кривые. Даже в мэрии!

— Потому и важно. Кривые стены — как ложь. Их нельзя выпрямить — только разрушить.

Девочка серьёзно посмотрела на него, затем швырнула ему яблоко. Пьер поймал и ощутил — оно тёплое, как живое.

— Ешь, — сказала Аннет. — Они из сада, которого никто не помнит. Бабушка говорит: если съесть такое, увидишь вещи, которые ещё не появились.

Он надкусил. Вкус ударил в виски — ржавчина, мёд и что-то ещё… что-то, похожее на привкус школьных чернил.

Аннет засмеялась:

— Ну что, видишь?

Пьер хотел ответить, но девочка уже была далеко. До него донеслись лишь слова её песенки-считалочки — что-то про лису.

Он остался один среди обломков. Солнце клонилось к закату, и длинные тени от старых балок ложились на землю, как тень от лестницы в потусторонний мир. Пьер провёл рукой по одной из них — и замер. На торце балки, полустертые временем и непогодой, виднелись две буквы: «П» и «А», вырезанные когда-то детским, неровным почерком. Он провёл по ним большим пальцем — медленно, почти не дыша. Потом взял балку и отложил в сторону. Отдельно от остальных.

Он продолжил разбирать завалы до самой темноты.

*

В полночь строитель собрал все разобранные балки и поджёг. Костер вспыхнул, словно горел пятиэтажный дом. Когда синее пламя достигло неба, он выплюнул в огонь яблочные косточки — и над Верден-сюр-Лу впервые за много лет загорелись звёзды.

Не сразу. Сначала одна — робкая, дрожащая, как слеза. Потом вторая. Третья. И вот уже всё небо над городом мерцало, и свет их был таким же нежным и трогательным, как цвет лаванды в заброшенном поле.

Горожане высыпали на улицы. Кто-то плакал. Кто-то кричал. Трактирщик стоял на пороге и держался за дверной косяк, потому что не мог поверить.

Но Пьер уже не смотрел на небо. На мгновение — лишь на мгновение — ему почудилось, что среди кособоких стен мелькнула тень. Она стояла в длинном платье неподвижно в дверном проёме, которого не существовало, и смотрела ему в глаза. А потом она поманила его и пропала, как исчезает пар над чашкой горячего чая.

Огонь погас. Звёзды остались.

Пьер стоял у пепелища до рассвета и впервые какое -то время не чувствовал вкуса ржавчины во рту. Вместо неё было что-то новое — горьковатое, как полынь, и сладкое, как обещание.

Когда первые лучи солнца легли на остывшие угли, он увидел конверт.

Вернее, то, что можно было назвать конвертом, лишь если вы поэт. Сложенный вчетверо лист света — именно так он выглядел: не бумага, не пергамент, а сгусток звездного сияния, каким-то чудом не растаявший к утру. Пьер поднял его. Тот был невесомым, но от него исходило тепло.

Он развернул.

Почерк был женским — тонким, летящим, словно буквы не шли по строке, а танцевали над ней:

«Построй мне дом. У меня никогда не было своего, и я не знаю, как это. Ты знаешь.».

Подписи не было. Только крошечный оттиск в углу — семь тонких линий, расходящихся веером, как след упавшей звезды.

Пьер перечитал письмо. Перечитал ещё раз. Гвоздь под языком стал ледяным.

Он не знал этого голоса. Никогда не слышал. Но где-то под рёбрами что-то отозвалось — глухо, как колокол, который ждал этого удара много лет.

Он аккуратно сложил письмо и спрятал в дорожный мешок, рядом с «Книгой Необычайных Обителей».

Пора было начинать строить.

Приложение 1. Рецепт посева звёзд

<Из «Трактата о Небесном Садоводстве» Лорана де Вольтера, XIII век>

Ингредиенты:

— семечко недозрелого плода;

— девять капель ночной росы или собственной слюны (если осмелитесь посеять часть себя);

— щепотка пепла феникса, он же «слёзы солнца» (или, за неимением оного, пепел от того, что могло бы быть, но не стало: недостроенные дома, недописанные письма, недошитые вещи);

— песня ребёнка, не понимающего слов, которые он поёт;

— любовь (обязательно) любого сорта — невозможная, счастливая, трагическая, безусловная (такие звёзды светят даже днём).

Ритуал:

В ночь новолуния развести костёр из необходимых материалов. Когда пламя станет синим и достигнет неба (а это случится в тот момент, когда вы перестанете ждать), спойте над ним детскую песню — в ответ огонь зазвенит, как хрустальные колокольчики. Это и есть «колыбельная для ангелов», которую слышат поэты.

В медном тигле, что прежде служил чашей для слёз, смешать росу, пепел и дыхание. Помешивать пером гадальной птицы до тех пор, пока смесь не запоёт строки из утраченной оды Вергилия.

В полночь или на рассвете, когда первые лучи солнца ещё спят в объятиях ночи, поднять тигель к небу и произнести:

Sero te tamquam semen lucis in agro aeternitatis.

Бросить содержимое вверх — но не руками, а выдохом. Если рецепт исполнен верно, через девять минут на небе загорится новая звёздочка. Её свет будет такого же оттенка, как душа того, кто её создал.

Примечания:

* если вместо звезды взойдёт комета — значит, в пепле было слишком много непрожитого. Она будет метаться по небу, пока не найдёт то, что вы так и не осмелились сделать;

* если не взойдёт ничего — небо не готово принять ваш дар. Повторите в следующее новолуние, добавив щепотку искреннего смеха;

* если взойдёт слишком много звёзд — значит, вы посеяли целую вселенную. Ожидайте последствий.

На полях трактата записано мелким почерком:

«Пробовал засеять созвездие в форме лисы. Выросла только одна звезда. Её свет упал мне на ладонь и обжёг её, словно поцелуй. Теперь, когда мне грустно, я прикладываю руку к щеке — и мне кажется, что кто-то невидимый вытирает мои слёзы».