Трактами заблудших. Том 1

Фэйрикс Персидский

Трактами заблудших. Том 1

Глава 1. Гиргельм.

«Старухе» с глазами старика.

Часть 1.

Рука выглядела паршиво. Куда хуже, чем вчера. Добрую половину предплечья занимала расползающаяся рана. Розовато-серые, в лохмотьях бесцветной кожи, края даже казались заживающими. Далее застыла отвратная корка из желтоватого гноя, сукровицы и волокон бледного мяса. А вот сердцевина пугала напрочь: неумолимо раздувалась землисто-чёрным морщинистым грибом, смердела и хлюпала при резких телодвижениях.

Ужели всё начинается сызнова? Сызнова из-за того, что ночевал в поле, под дождём, в размокшей грязи? Ведь рана — по сути, та же грязь!.. Или всё из-за околевшей тощей дворняги, чью сырую (костёр в ливень не разведёшь), пованивавшую плоть он глодал накануне? А куда было деваться: от травы, корешков и червей уже сводит брюхо — не себя же жевать…

Всего одна поганая ночь… А что будет дальше? Ведь впереди у него, как грязи, таких ночей! И дней под стать…

Гиргельм зажмурился. Недолго выждал. Опасливо поднял веки. Никуда не делась. Рана. Клеймо храма. Столь же поганое, как и Разлом, что на сотни лиг прогрыз здешние проклятые края! Даже смердит дождь-в-дождь…

Не жизнь, а дерьмо! С каких вшивых пор ему стало так не везти?..

Ответ ощущался завалявшимся на дне утробы булыжником, но лучше было не бестолково копаться в былом, а как-то суетиться нынче…

Оскалившись, Гиргельм перекатился на бок и вынул из составлявших его одежду обносков ржавый, порченый нож. Металл давно нуждался в промасленной тряпке (или хотя бы в струйке крови), а неровная кромка — в заточке. Острого кончика давным-давно не имелось, вместо оного осталась непонятная зазубрина. Дрянь, а не нож! Не нож, а Гиргельм! Но кое для чего ещё послужит!.. Трясущейся шуйцей1[1] он приблизил оружие к очагу хвори. Заранее стиснул зубы и надавил на потрескавшуюся деревянную рукоятку. Уродливый наплыв подался под напором. Лезвие чуть ковырнуло смолисто-бурую сердцевину. Из пореза лениво потекло нечто походящее на болотную жижу. А вот боли не было! Поколе не было… Посему Гиргельм взялся рьяно орудовать ножом: протыкать, полосовать, поддевать растущую гадость… До тех пор, покуда вся тёмная мерзость не отвалилась с десницы, обнажив серое мясо.

Славно было бы залить пострадавшее место крепким пойлом, прижечь или прикрыть целебными травами. Но что есть у жалкого бродяги? Дорога и более ничего…

И тут, сдув колыхнувшиеся сожаления о своей доле, пришла боль. Явившись точно извне, ударила волной. Прянула столь резко, будто живьём кожу сдирали. Отощавшее тело Гиргельма закрутило по траве, кочкам и ложбинам. Он распахнул рот, но не услышал крика. Лишь беспомощный, живо потерявшийся сип.

Сгинула мука, так же порывисто, как и напала. Страдалец мигом очувствовался, чумазый и перекрученный, в ближайшем от тракта овраге. Похлопав зенками, он стал выбираться. Толком не поднявшись, пополз сквозь редину зарослей вверх по склону. Выкарабкался споро, не ощутив сдуру ни предательской дрожи в ноге, ни немощи в руках. Выпрямившись, перебрался на старое, с примятым ковылём, местечко и опять залёг в засаде.

Неподалёку, на проплешине в двух шагах от него, устало трепыхалась лужа. А в ней дрожало отражение замка: опоясывающая стена, тонкие шпили по бокам, толстая главная башня... Картина была столь яркой, влекущей, живой! Гиргельм не удержался, под хруст позвонков резко задрал грязную всклокоченную башку. И печально вздохнул мигом позже. Никакой твердыни в небесах. Просто чудное облако, отчасти на неё смахивающее...

Его голова обречённо склонилась, а взор опять упал на лужу. Муть, рябь, круги по воде. О, нет, что-то, величавое и манящее, проступающее за оными! Крытая галерея поверх извилистой стены, покатые, крытые черепицей крыши чертогов, щурящийся бойницами крепкий донжон, даже искорки чьего-то встречного взора из одного оконца... Волшебство вернулось: где-то там среди преображённых горних высей, раздвигая бурелом уродливых туч, парила светлая грёза!

Он многое в жизни отдал ради замка! Примерно такового, вот...

Гиргельм горько усмехнулся и пропал на некую пору, уставившись в никуда. На небосвод более не глядел. На лужу тоже...

Время сонно наползало прибоем тумана. Он беспокойно ворочался, отмечая его течение по настойчивому бормотанию пустой утробы. Её стоны становились всё более звучными и болезненными, так что костлявый бедолага не утерпел — сызнова запихал в рот нечто несъедобное. Метёлки трав с острым привкусом, солоноватую древесную кору, мокрицу и жука — всю ту дрянь, коей вынужден был глушить голод куда чаще, нежели самой скверной людской снедью.

Устало ворочая челюстями, он едва не упустил главное. Сквозь клацанье и зубовный скрежет прорвались чужие голоса. Сплюнув травинкой, Гиргельм приподнялся, вгляделся в зыбкую хмарь и едва опять не рухнул наземь. В полусотне локтей, вынырнув из сероватой пелены, по разбитой дороге двигались двое верховых. Скупо переговариваясь и чмокая грязью, приближались. Оборванец пригляделся из-за кустов. Впереди на кляче ехал молодой парень, позади на осле тащился усатый старик.

Плёвая пожива!

Гиргельм по старой памяти взмахнул рукой и с досадой вспомнил, что он уже не в своей ватаге. И нынче, пожалуй, ему лучше самому держаться от той дальним полем!..

Он присел, затаившись за кущами. Сызнова нащупал нож и, дабы не видеть храмовую отметину, сжал тот шуйцей. Обречённо выдохнул.

Не такая уж и плёвая пожива…

Он давно не воин. Уже почитай год ни с кем не тягался на мечах. Да что меч, у него кинжала простецкого не осталось. Эшарг с ним, оружием — поди удержи его, коли последний месяц ничего стоящего в животе не было. Ещё и на правую руку надёжи нет…

— Где тут, говоришь, поворот на Ашллерц? — вопросил парень, проезжая подле места засады. Долговязый и мутноглазый, он сонно оглядывался и не казался особо крепким, грозным. Впрочем, Гиргельм некогда уяснил, что молодость саму по себе, с её ухарством и дурью, никогда не стоит недооценивать…

«Может, попросить? — задумался он, мелко задрожав. — Хотя кто же мне даст? Я бы сам не дал…»

Выждав, поколе первый вершник минует заросли, тать2[2] сосредоточился на втором путнике. Склонившись, дедок покачивался в такт поступи ишака. Кажется, даже прикрывал веки и понемногу дремал. «То, что надо!» — оживился затаившийся в зарослях разбойник. Позволив верховому проползти мимо, Гиргельм недобро вытянулся во весь рост. Обогнув ветвистую кущу, он пристроился позади жертвы. Немного просеменил следом и, не узрев примет чужой тревоги, изготовился для конечного броска. Невзирая на отозвавшуюся болью левую ногу, ускорился — парой корявых скачков добрался до крупа плетущейся животины. За ворот сцапал ворохнувшегося седока и одним мигом сволок того наземь. Поколе не очухался, приставил к дряблой вые3[3] ржавый нож.

Старик беспомощно задёргался, невразумительно заголосил. Его молодой попутчик обернулся и резко натянул узду. В один миг слетел с седла и, вооружившись дубиной, двинулся на подмогу.

— Замри, щенок! — сипло рявкнул Гиргельм, напоказ взмахивая паршивым ножом. — Стоять, не то я ему башку-то оттяпаю! Я могу: мне одна стёжка в жизни осталась!..

Угрозы подействовали: молодец встал и опустил оружие. Хмуро бросил:

— Не тронь его. Чего тебе надобно?

— Добро ваше — у меня одна злоба осталась!..

— Ох, расплодилось вас, татей! Тем дай да сим всучи — так у нас ни мха не останется. А чегось я аромарону отдам?

— Нет замка — нет рода! — древним присловьем благородных отозвался Гиргельм и грозно сдвинул и без того сросшиеся брови. — Считай, будто уже оброк платишь…

Потянулись переговоры, дёрганые, куцые и нелепые. У путников (как и у большинства обитателей Сорных краёв) мало чего имелось, и большая часть сего жалкого добра, разумеется, была не при себе. Гиргельм же, хоть и водился одно время с разбойниками, уговаривать толком не научился. Базарными спорами да запугиванием едва принудил бедняков расстаться с ослом, котомкой убогой снеди, старым тесаком да горсткой медяков. Пожелав вдобавок лошадь, он так увлёкся, что не приметил, как старик изловчился отвести от кадыка гнутое лезвие ножа да вдруг вывернулся вон!

— Куда! — не веря глазам, рявкнул незадачливый грабитель и кончиками перстов подцепил беглеца за рукав.

Пока тянул за ветхий кафтан, дождался ответного тычка в лицо! Попало локтем по носу: взор на миг потускнел, расплылся. Морщась да фыркая, Гиргельм неуклюже загребал руками пустоту. Всё напрасно: дедка подле как не бывало!

Толком не оклемавшись, он глупо, едва видя, двинул за улизнувшей добычей. И тут же наткнулся на молодого попутчика старика. Точнее, на его дубину! Раз и другой ухнувшую по черепу Гиргельма…

* * *

Смеркалось. Налившиеся призрачным блеском лохмы извечного тумана прибило к земле и беспокойно влачило по равнине — казалось, чудовищный слепец шарил по округе руками. С юго-востока задувал крепчавший, обдающий мелкой пылью ветер. Развалившись на мокрой траве, Гиргельм опять ждал в засаде. С приличной шишкой на голове и уже без ножа. Разумеется, никакой добычи тоже не прибыло, иначе бы он не разлёгся на холодной земле второй раз за день.

Ему опять (тучу раз уже!) не повезло. Пожива почти трепыхалась в руках... кабы не клятая метка храма!.. Ведь всё приходилось делать левой. А старый хрыч не удрал бы, если бы Гиргельм, как встарь, держал оружие десницей.

Можно было возразить, будто он ещё дёшево отделался. Шишка, выбитый зуб и отобранный нож — невеликая плата за провал. В Сорных краях губили и за меньшее. Но он сомневался, что существование в хладных морях Энгила многим горше, чем его нынешнее земное прозябание!..

«Надо было попросить!.. — слушая стоны пустой утробы, немо посетовал бедолага. — Авось сухарик бы а кинули?»

Внимая своим сиротливым сожалениям, он пропустил, как под завесой тумана накатил дождь. Резво, бурно, шквалом. Когда колюче посекло лицо и захрустело на зубах, сорник понял, что ливень был с песком. Гиргельм юркнул под хлипкий навес ветвей ближайшей ивы, сжался в комок и, уткнув рожу в землю, смешливо осклабился.

Тут не блаженная Нолдия, а для Сорных краёв сгодится и таковое поганое ненастье!

Его отчаянное веселье шустро смыло. Не стало видно ни зги. Непогода разошлась: изрядно заметая грязью и поливая столь же обильно. Плакучее древо нисколько не спасало, а словно было заодно со стихией. Горемыка на карачках трясся под жидкой, бьющейся в корчах кущей. Под его коленями хлюпало, и мутные лужи вовсю полнели, раздавались. После того, как всерьёз оскользнулся, плюхнувшись в самую жижу, неудачник решил приподняться. Пряча десницу под промокшими обносками, повернулся к ветру и дождю спиной. Так и стоял, качаясь под порывами, невесть сколько, поколе напасть разом не сгинула…

Едва протерев заляпанные грязью зенки, Гиргельм напряг мутный взор и с трудом отыскал ближайшее более-менее пристойное местечко. Взобравшись на пригорок, страдалец опять упал на колени и обмяк без сил. Опустил веки и застыл грудой сора, порой вздрагивая от своего тяжкого дыхания или хлада сбегающих по спине струек. И суматошно засуетился токмо после одной думы. Леденящей нутро думы...

Гадкая пачкотня! Гадкая пачкотня могла попасть в рану!..

Отыскав у своих лохмотьев клок получше, сорник принялся её одурело вычищать. Выходило худо: пропитавшись пылью дорог, ветхая ткань сама немало состояла из проклятой грязи! Оная не столько сходила, сколько размазывалась. Засипев от досады, Гиргельм прильнул ртом, и подобно зверю начал вылизывать больное место. Он окаменел, когда почитай управился с сей задачкой…

Погань может остаться на языке и следом расползтись по всей роже!..

Его затрясло от ужаса. Он едва не грохнулся в обморок. И стал что-то делать, лишь когда едва не подавился обильно прилившей слюной. Стал плеваться. Остервенело харкать, будто желал выблевать наружу все потроха.

Он прекратил, когда иссякла слюна. Или когда истощились силы? Гиргельм не помнил: на память сил тоже не осталось. Он опять пребывал на коленях, беспомощно елозя в грязи.

Знакомое положение. До боли паршивое, неизменное. И всякий раз грязь становится всё гуще…

Жалея себя, бедолага захлюпал носом. И невнятно скулил до тех пор, поколе не заслышался конский топот. Частый и до странности звонкий. Сорник в недоумении закрутил башкой. В сумерках да сквозь наплывы разящей пелены ничего нельзя было разобрать. Он с кряхтеньем встал и вытянулся, уповая что-нибудь увидеть, а не токмо услышать. Цоканье нарастало, и вскоре мутная завеса заколыхалась, понемногу обнажая очертания всадника. Тот, приближаясь, ехал по раскисшей дороге. Гиргельм пригляделся: вершник походил на рыцаря — мертвенно сверкал в полутьме сталью лат. На голове — морион с облезлым плюмажём, одно плечо чудовищной шишкой прикрывал турнирный наплечник, торс оберегала кольчуга, ниже виднелся пластинчатый килт. Все части, похоже, были от совсем разных доспехов. Впрочем, для Сорных краёв таковая мешанина была привычным делом! Бродяга уставился на наездника, открыв рот.

Гиргельму в жизни повезло куда меньше. Он так и не стал рыцарем, некогда застряв в оруженосцах…

Впустую растеряв дюжину мгновений из-за накатившей тоски, он вовремя опомнился. Набрасываться на знатно вооруженного верхового ни малейшего толка не имелось. Оставалось лишь одно…

— Ми-илостивый господин, — плаксиво воззвал он, выскочив из-за кустов и плюхнувшись на колени подле тракта, — не оставьте, киньте медяк али хлебушка сухарик! Ведь я, господин, почитай, из ваших, да всё горькая судьбина…

В мольбе протянул левую руку. Порченую десницу благоразумно убрал за спину. И привычно заёрзал в леденящей грязи.

Рыцарь даже не ворохнулся. Не покосился вбок. Не фыркнул с презрением. Не пришпорил коня. А, цокая подковами, проехал мимо…

Гиргельм обречённо обмяк на неровной обочине. Знал, что так и будет. Знал, но всё же слепо уповал… Предпочёл запамятовать, что в Сорных краях, как ни клянчи, милостыню не подают. Её, коли могут, забирают силой и страхом!

Сил у Гиргельма, как и всего прочего, полезного, давно не водилось. Всё пропало, растерялось в веренице слякотных лет. Всё, окромя невезения, голода да немощи…

Звучно хлюпая носом, он глупо пялился в спину уезжавшего рыцаря. И токмо когда оный отдалился, явственно почуял — что-то не так! Цоканье не затихало, а становилось всё звучней, отчётливей, точно конь шёл по брусчатке, а вовсе не по грязи.

Гиргельм приподнялся и, шатаясь, захромал вослед тускнеющему, проваливающемуся в густую хмарь верховому. А тот, сперва приблизившись, вдруг опять оторвался, когда незаметно пришпорил скакуна. Оный, кстати, будто поменял масть: вблизи походил на каурого, но понемногу потемнел и начал казаться караковым. И вдобавок ещё косматым…

Когда кольчуга воина, доселе призрачно сереющая, взялась набухать багрянцем и плащом стекать по конскому крупу, Гиргельм перестал сомневаться. Дождь-бредождь, то был вовсе не рыцарь! Не рыцарь... ибо сюда из Пропащих мест вместе с ненастьем приволокло небыль!

Босяк растянул рот в подобии улыбки. Ему, кажись, впервые повезло! Ибо небыль встречалась всякая, и за некую охотники до диковин могли отсыпать немало звонких монет. Знать бы ещё, какую именно им надобно?..

Он побежал за вершником, ибо другой небыли поколе не приметил. И поспешал, сколь мог, неловко скользя по грязи и баламутя воду в лужах. Задумываться, представляет ли чужеземное диво угрозу, в суете было недосуг. И понемногу бедолага догонял…

Меж тем животина впереди порядком сморщилась, усохла до размера ослика. Как и сам наездник, что отныне походил на карлика или ребёнка. Его разномастные доспехи перестали отливать каким-либо блеском, побурели и начали смахивать на неотёсанные, соединённые верёвками, деревянные чурбачки. В руке недомерка появилась тонкая и длинная, вроде копьеца, жердина.

«Чахнет, — пришло на ум Гиргельму, — истончается!.. Скоро, того и гляди, потухнет, будто лучина в мокрень».

Собрав все оставшиеся силы, сорник припустил и стал настигать. Любое неловкое движение могло отправить его наземь, прямо в топкую жижу или заполненные мутной водой рытвины. Он дерзал и, платя прошивающей бедро болью, отыгрывал локоть за локтем…

Когда до ослиного хвоста оставалось не более двух-трёх скачков, всадник резко, не перемещая ног, развернулся. Нежданно. Всем торсом. Будто поломавшись в хребтине. На оборванного преследователя зловеще, из-под оплывшего шлема, воззрился скалящийся череп. Остатки плоти и кожи свисали неприглядными слипшимися лохмами. Челюсти клацали в гневе, кроша осколки зубов. Но глазницы занимали огромные, чистейшей воды, сапфиры!

«Моя радужная удача!..» — вытаращился на самоцветы Гиргельм и невольно потянулся обеими руками.

Десницу костлявого наездника криво, неестественно задрало наверх. На кончике жердины вспыхнул бледный огонёк, что за пару мгновений раздуло до зеленоватого, сотканного из дыма шара. Покачнувшись, копьецо величаво, едва раздирая сумрак пустоты, устремилось к Гиргельму. Заворожённый неспешностью происходящего, тот упустил неприметный черёд, когда следовало уклоняться. Оружие всё плыло, плыло… и ужалило неуловимым уколом! Притянув на пару локтей, его живо насадило на болотного окраса сгусток, оторвало от земли. Трепыхаясь, словно проколотая букашка, сорник уставился на свою пробитую грудь. Боли не было, кровь не текла, сырые и грязные лохмотья заволакивало малахитовой хмарью. Прежде чем сорник порядком удивился, его отшвырнуло вспять.

Подняться он не смог. Тело, как не своё, обмякло в грязи. Плоть, от кончиков ног до макушки, заливало приятной, давно забытой истомой. Гиргельм словно надрался, как никогда в жизни! Напился до самого отвала, не утратив притом ясности дум. «Мне бы сякую штуковину! — барахтаясь в луже, мечтал он, поколе его члены понемногу оживали. — Уж я бы с ней вовек не расстался…» Бродяга разрывался внутри, желая, дабы сие сладкое чувство никогда не кончалось, и одновременно страстно порываясь встать, лишь бы нагнать ускользающую небыль…

Его конечности вновь стали послушными, когда диковинного рыцаря без следа поглотил сумрак. Гиргельм с охами поднялся на ноги и, шатаясь, поковылял по тракту, уповая, что диво ещё не сгинуло к Эшаргу. Шаги давались тяжко, но оборванец брёл, упрямо вглядываясь в густеющую мглу. И ничего, кроме оной, не видел… Силы оставляли. Он скользил по грязи и трижды не устоял. Ноги не держали. В очередной раз поднимаясь из жижи, сорник перестал пялиться на дорогу, а утомлённо покосился вбок. Из-за налипших на рожу мороси и грязи померещилось, будто одесную4[4], среди бурьяна, расцвёл чудесный цветок! Гиргельм неловко утёрся, помотал башкой и сызнова вгляделся в зыбкую полутьму. Нет, в сотне локтей и впрямь нечто переливалось изменчивым, румяно-рубиновым светом!

На диво шустро оказавшись на ногах, он вразвалку похромал к новой небыли. Постепенно та росла, проявляясь всё отчётливей. Издали оная представала нездешней красы бутоном, потом — огромной, цвета зари, подвижной каплей, и лишь с расстояния в дюжину шагов обрела законченный облик. В мокром овражке, среди голых камней и сгнивших пней, полыхал небесный огонь. Его вид малость смущал взор. Розоватые, с лиловой каймой, языки не извивались, подобно умелым плясуньям из трактира, а неуклюже дёргались, точно поломанные паучьи лапки. Их неказистые корчи настораживали, но Гиргельм насквозь промок и озяб, дабы его останавливало нечто несущественное. Жаждая отогреться за всю свою собачью жизнь, он поспешил к необычному костерку. Приблизился, в уповании раскинул руки...

Никакого тепла не полилось. Огонь из Пропащих мест не грел. Лишь нелепо светил, марая румянами пятен. И, цепляясь кривыми тенями, вкрадчиво наползал…

Гиргельм ощутил нечто вроде разгорающегося зуда и подумал, что чудное пламя всё же исподволь дарит тепло. По чумазому лицу растянулась робкая улыбка. Коя вскорости сменилась оскалом, поскольку щекотка обратилась в резкую, продирающую до костей боль! Жгучую муку, коя жадно вгрызлась в его плоть. Начав с обагрённых чуждым светом мест, оная после прокатилась по всему телу бродяги. Он с воем отбежал прочь. Закрутился волчком, пытаясь стряхнуть донимающее терзание. Вовсю замахал десницей, такой живой и послушной ныне…

Постепенно боль ушла. С отдаления в десяток шагов ярящаяся погань перестала быть опасной; токмо впустую бесилась, колченого болтая хищными языками. Гиргельм выругался, сплюнул и, не ощутив толком отрады, швырнул пригоршней влажной земли. Небыль вздрогнула, сжалась и суетливо затрепыхалась трусливым комочком. Обитатель Сорных краёв ощерился, недолго поразмыслил, взял да и закидал диковину грязью. А после обречённо побрёл к своему сырому оврагу — спать под спутавшимися узлом, кривыми осинами…

* * *

Утро встретило извечной, навевающей уныние картиной. Тусклый свет едва пробивался сквозь плесень размазанных по небосводу туч. На сиротливых полях «паслись» клочья грязного тумана. Ветерок гнул чахлые травы к мокрой земле, срывая капли, тряс ветви редких, походящих на коряги, дерев. Накрапывал прохладный дождик. Тяжёлый воздух привычно смердел утренней свежестью. Взор обрадовала разве что улыбка... Знакомая улыбка приятеля! Лихо вздёрнутый уголок рта. Ах, нет, то всего мимолётный, тающий завиток хмари, глумливо напоминающий, что Гиргельм остался в Сорных краях один. Один уже более месяца...

Сорник зло дёрнул головой, смахивая наваждение, и натужно потянулся. Сгорбившееся в часы чуткой дремоты тело порядком окоченело и не желало распрямляться. Выпирающие кости с неохотой хрустели, лопатки приклеились к рёбрам. Морщась и хрипя, он по давней, оставшейся с ратных пор, привычке размялся: поворочал выей, пару раз присел, подвигал затёкшими членами.

«Утечь бы... Утечь бы отсюда! — расплылся в мечтах оборванец. — Куда угодно. Туда, где видно синюю высь и пламенное Око Ирсии! Где ветер не воняет на все лады! Подальше от клятого Оскала Эшарга!..»

Он смежил веки и отдался сладостным миражам. Как оставляет за спиной поганые родные края! Идёт, покрывая одним шагом многие лиги. И вот его лицо уже мягко овевает морской бриз, кой несёт с необъятных просторов Бездонного океана! Отогревает ливнем жаркого света, что, ниспадая на мрамор зданий, льётся с ясных небес Велтии! Манит ароматом ярких цветов и диковинных, истекающих медовым соком плодов…

Обдавший хладом и тухлой рыбой, порыв вырвал из мира грёз. Гиргельм с подступающими слезами взирал на осточертевший пейзаж. Он подозревал, что никогда не вырвется отсюда. До сих сказочных мест долгие месяцы трудного пути. На севере, до самого побережья, нет ни смрада, окромя таких же, как и тут, мокрых зловонных полей. На закате — степи, полные кровожадных степняков, а следом — пустыня. Путь на восход перекрывает источающее туманные миазмы ущелье Разлома, а дальше, за продолжением Сорных краёв — рубежи рухнувшей, древней державы Алдармэ бдительно стерегут неведомые силы. Дорога на полдень опять-таки ведёт по голым равнинам, покуда не упирается в горный хребет, за коим уже начинаются тёплые страны. Куда ни пойди — всюду даль за далью, а он еле ноги волочит…

Бедолага вздохнул, поневоле повесил голову. Понемногу его взор, перестав болтаться из стороны в сторону, упал на десницу. Через лохмотья ветхого рукава виднелась рана. Внушительная, желтушно-серая, сызнова принимающаяся наливаться отвратной чернотой. Поморщившись, он потянул за обрывки одежды, обнажая предплечье. Содрогнулся. Ему не померещилось — мощь храма не спадала, раз за разом воскрешая чудовищную заразу!

Взвыв, он потянулся к поясу за ножом. Но, шпорами по горлу, нож там уже не висел!.. Стиснув кулаки, Гиргельм закрутился в порыве сумасшествия. Он выдирал бурьян, плевался, чесался и… порывался зубами выгрызть из себя мерзкую хворь. И всякий раз задерживал оскал рта в пальце от печати Эшарга. Нет, нельзя, иначе ещё и с головы запаршивеешь…

«Эх, повстречать бы тут служителя Утродарой Ирсии! — истово молил он судьбу, суматошно оглядывая наводящие тоску окрестности. — Она с Эшаргом — злейшие недруги! Уж жрец бы не отказал, даже не покривился бы, что без платы — выжег бы гадость священным пламенем!»

Ошалело бегая, тёмно-серые глаза уловили движение. Скорее, даже шевеление, ибо то было жалким и шло понизу. Сорник опустил голову и спустя пару вдохов узрел среди колышущихся на ветру кочек душкана. Облезлый, тощий и донельзя пахучий, оный не должен был внушать никоих отрадных чувств. Но токмо не для голодного горемыки! Резво прилила слюна, и Гиргельм едва не подавился ею от жгучей охоты. Задрожав, он бросился вперёд, в надежде вытянул тощие руки. Десницу некстати дёрнуло, и посему сорник чуть замешкался. Одноглазый бурый грызун улизнул в затяжном прыжке, на прощание хлестнув покрытым иголками хвостом. Гиргельм поднялся и, не глядя на лёгкие царапки на пальцах, бросился в погоню.