Под тенью твоего крыла. Возвращение

— Сейчас пойдём, девочка. Сейчас-сейчас! Ошейник тебе маловат стал. Нужно новый купить!

Ненавижу надевать тёплый комбинезон, в который приходится втискиваться, чтобы выйти в морозное утро. Ненавижу старую вязаную шапку на флисе, перчатки, лестницу, подъездную дверь и всю эту зимнюю сумеречную серость, стеной высящуюся между мною и миром, в котором ходит, дышит, смотрит на окружающих удивительными глазами любимый мужчина. Ларка носилась по сугробам, всё время держа хозяйку в поле зрения, а мне так хотелось кричать во всю мощь лёгких, чтобы пробить время и пространство. Сжала кулаки и попыталась: связки издали лёгкий хрип.

— Вроде выходной, а тут страсти такие. Жизнь допекла? – белый бультерьер Жора уже здоровался с Ларкой, а Елена по-матерински приобняла меня за плечи.

— Заметно?

— За версту. Что стряслось? Что-то с малышами? – спросила соратница по собаковладению, и я, нагнувшись, уткнулась в её плечо.

— Если бы ты знала, Лена, как мне тошно! У одного из детей патология, все вокруг требуют, чтобы я его убила, а я не могу, понимаешь?! Он ведь живой! Мой! Он от Матео! От любимого!

— Поплачь, поплачь, моя хорошая! Поплачь! – терпеливо гладила меня по спине Елена. – Я не тороплюсь никуда. Поплачь.

Через какое-то время подскочила и поднялась на задние лапы волкодавиха, пытающаяся втиснуть морду между телами и выяснить, что с хозяйкой. Она скулила и больно била хвостом по ногам. На удивление быстро высохли слёзы, и отступила боль, терзавшая последние полчаса.

— Ну ты и лошадь, Ларка! – я утерла нос и потрепала собаку за ухо. – Прости, Лен, сама не знаю, как так

— Хоть ты и не спрашивала, вот что тебе скажу: любить идеальных – легко, да и не любовь это – самолюбование, вот мол, какого я люблю, посмотрите-ка, видали? А вот любить того, кто в общие мерки не укладывается, – это осознанный выбор, и потому только на вере держится, а не на жалости к себе и ожидания похвалы, типа: какая молодец, тянет больного ребёнка.

— А во что верить? В бога пока не могу, не созрела ещё. В родных, как оказалось, тоже.

— В то, что всякая жизнь имеет право быть прожитой. Я, конечно, не врач, не психолог, не судья. Овощ родится – будешь ли любить? Честно ответь не мне – себе, а уж если решила, то верь в эту нарождающуюся жизнь! До конца верь, вопреки – верь! Ох, что-то я разболталась!

— Спасибо, Лен! Ты лучше психолога!

— Давай, мамаша, не раскисай! На тебе теперь три живых души – маленький отряд Михайловых!

Отряд. Мне понравилось определение. Да, именно так. Крепость, общность, которую никому не получиться разбить, и пусть замок осаждён, мы выстоим!

В понедельник в офисе царила суматоха, предшествующая дедлайну, и моего десятиминутного отсутствия – заскочила за пирожком в буфет – никто не заметил. Команда зависла над большим столом, горячо споря о типографике и стилевом единстве. Я любила такие творческие споры, пусть и разбавленные едкой критикой и ответным жалящим сарказмом.

— Так, из-за чего сегодня сыр-бор?

— Насть, ну вот сама глянь – криво же?

— М-да Лоска не хватает, чуть подправьте вот здесь.

— Не можем! Антон Романович настаивает именно на таком решении.

— Ну мы же не о начальстве должны думать, а о заказчике. Пойду-ка поговорю с Ковалевским. Цветная распечатка есть? Ага, спасибо!

Почему-то при встрече все теперь смотрели на мой живот, будто на нём написано неприличное слово. Гузель, печатающая за компьютером, кивнула на мой вопрос – заходи, мол, но пройдя приёмную и заглянув в кабинет Антона, я наткнулась на холодный, почти злобный взгляд начальника.

— Я занят!

— Естественно, занятость – это присущее руководителям состояние, – на стол веером разлетелись листы с элементами проекта. – Ты не можешь не видеть, как нарушается стиль вот тут!

— Я занят!

— Хорошо, тогда при встрече с клиентом объясню ему, что господин Ковалевский лучше сечёт в чужом бизнесе и, нанимая специалистов, диктует им своё безапелляционное видение. Я тоже занята, знаешь ли, и времени на твои капризы у нас нет. Своим визитом извещаю вас, Антон Романович, что мы исправляем эту часть по своему усмотрению. Счастливо оставаться!

— Стоять!

Конечно, когда такая команда давалась крошке Генри на собачьей площадке, то воспринималась совсем иначе. Сейчас же приказ прозвучал пушечным выстрелом. Драконьи крылья затрепетали и начали раскрываться за спиной, готовясь защитить.

— Ты переходишь границы! Ты дискредитируешь меня перед коллективом!

— Я? Дискредитирую? – пришлось сесть, чтобы не кинуться выцарапывать глаза этому барчуку. – Отдавая глупые распоряжения, ты сам показываешь, как плохо владеешь предметом, Антон!

— Я тогда быстро ушёл

— Да уж!

— Не подумай, что из-за твоих слов или нашего разговора.

— Угу.

— Просто я никому не открывался так полностью, – Ковалевский подкатил кресло и бухнулся напротив. – Теперь, зная всю мою подноготную, ты согласишься?

— Возможно. Но любви от меня ждать будет глупо, и я не заменю твою – договорить не дали.

Гузель ворвалась в кабинет с лицом, предвещающим апокалипсис, не иначе.

— Там Роман Харитонович приехал!

— Отец?

Мы не успели разбежаться по норкам: генеральный, похожий на Никиту Михалкова в «Статском советнике», прошел до середины кабинета и молча уселся в гостевое кресло.

— Вижу, утро у вас начинается весьма романтично! Настя, – пожилой красавец улыбнулся мне, – рад тебя видеть! Но обниматься будем позже, я хотел бы сейчас поговорить с сыном!

Появление Ковалевского-старшего получилось эпичным, но сейчас важнее был дедлайн. Ребята хором, но вполголоса крикнули «ура» на моё сообщение и разбежались по местам. Проект вступил в финальную стадию и буквально через пару дней ляжет перед заказчиком. Волнительно! К обеду заломило поясницу, и я решила пройтись по коридору туда-сюда, чтобы обдумать рабочие вопросы и слегка размяться, но была поймана генеральным за рукав:

— Идём-ка, красавица, разговор есть.

Меня втолкнули в переговорную.

— Даже и подумать бы не мог, что в твоей умной голове зреют такие наивные планы!

— Вы о чём, Роман Харитонович?

— Дурочкой не прикидывайся, не идёт тебе.

— И всё же?

— Антон сообщил мне, что вы женитесь.

— А.., так вы об этом!

— Как ты могла подумать, что я позволю?

— Собственно, я и не настаивала, это всё ваш сын, но если...

— Не вали с больной головы на здоровую, Михайлова! Никаких тебе скромных церемоний не будет, поняла? Даже не смей возражать! Торжество пройдёт в нашей усадьбе, а жить будете в малом загородном доме. Приедешь посмотришь, где будет детская, пандус, если нужно, установим.

— Какой пандус?

— Обычный, Настя. Или ты больного ребёнка на руках таскать собираешься?

— Погодите, откуда...

— Девочка, я тебе не только пандус, я тебе робота куплю, помощника, если нужно будет, – Ковалевский порывисто наклонился и обнял меня. – Ты же такой подарок сделала, милая! Сына вернула! А глаза у него как горят, это же совсем другой человек! Ох, Настасья! – мужчина шутливо погрозил мне пальцем. – Знал бы, давно бы свёл вас вместе!

Я открыла рот, собираясь с мыслями, но генеральный снова обнял:

— Поехал по встречам, а ты думай, по интернету полазь, платье, туфли, что там нужно ещё Давай, давай, не сиди рохлей! Столько дел впереди!

***

— Да иди ты! – способность Ларисы эмоционально реагировать на события была поистине очаровательной, но при всей любви к подруге, я немного жалела о спонтанной откровенности: не удержит ведь в себе, разболтает родителям!

— Спокойнее, дама! Никто пока замуж не собирается.

— Удивляюсь тебе, Анастейша! Два! Два мужика добровольно берут на себя заботу о тебе и чужих детях, один из которых может родиться...

— Ларис!

— А собака? Эту лошадь ведь тоже Антон будет кормить, не ты!

Я рассмеялась и обняла подругу:

— У меня две Ларки и обе не подарки!

— Обижусь ведь, Михайлова!

— Не могу, притворяться не могу, делать вид, что счастлива. Физически!

— Пора прошлое оставить в прошлом! Ты же говорила, что с отцом детей уже не встретишься, так чего изводить себя? Сама знаешь, любовь не главное в браке. Сходила же уже разок до ЗАГСа.

— Это не по-людски как-то, не смогу я так.

— Сможешь! О детях подумай, о том, как будешь коляску с двойней выносить на улицу и заносить обратно, протискиваться в узких проходах магазина. Тысяча мелких бытовых проблем тебя зароет с головой. Захлебнёшься же, мать!

Конечно, подруга была права. Я представила себе неуютное пространство ближайшего к дому продуктового и мысленно согласилась с Ларисой. Конечно, права. Любовь и чистый кислород остались там, в волшебном измерении. Матео теперь только снится и никогда не перешагнёт границу между сном и явью. Пора становиться прагматичной и взрослой, Настя. Пора.

Глава 4

Наверное, правильно, что я не стала рассказывать подруге о том вечере, когда решила стебануться над своим начальником. В моем коварном плане значилось всего лишь лёгкое унижение, не знаю, с чего подобное взбрело мне в голову – боялась слишком плотной опеки или удушающего внимания? Не знаю.

Думала, что вид моего заметно выступающего живота вернет парня к реальности, что он осознает – беременная женщина принадлежала другому, была любима другим, а потому привлекательной в полной мере быть не может. И Антон тут же поймет тщетность своих усилий. Но произошло все не так, как планировалось. Бархатный халат соскользнул с моих плеч, и шеф, естественно, первым делом уставился на татуировку. Дракон с асимметричными крыльями выглядел немного комично, но всё ещё впечатляюще. Но вот живот

Ковалевский, завернутый в одно полотенце, был загорел, мускулист и строен. И ничего отталкивающего в его внешности не наблюдалось, напротив, сексуальности было с избытком. Я стянула с его бёдер полотенце и громко, стараясь выглядеть циничной нимфоманкой, удовлетворенно хмыкнула. Арсенал моего планируемого любовника впечатлял. Месяцы воздержания, невыносимая тоска по мужской ласке и понимание того, что Матео уже никогда не прикоснётся ко мне, вызывали злую решимость отдаться Антону прямо здесь и сейчас, заглушить сосущую пустоту внутри. И мы упали бы в кровать, если бы Ковалевский вдруг не коснулся живота. В этом невинном жесте, но больше в выражении лица я почувствовала страх, боль, отчаяние и то, от чего созвучно заныло сердце. Одиночество. Безнадежность.

— Боишься раздавить? Не бойся, я крепкая.

— Чудо! Не верится, что там внутри две маленьких жизни! – Антон уже не рассматривал меня, как сексуальный объект. Он встал на колени и обхватил живот снизу ладонями. – Как ты думаешь, они нас слышат? Слышат, я знаю! Привет, ребят! Меня зовут Антон, и мне не терпится увидеть ваши лица при встрече. У нас тут зима, знаете, скоро Новый год, и мы с мамой обязательно его отметим. Да?

Я сглотнула вставший поперек горла комок и кивнула.

— Ну вот, мама согласна. А вы не против?

И тут случилось странное: сильный толчок справа был ответом.

— Ты почувствовала? – спросил Ковалевский шёпотом, подняв на меня полные слёз глаза. – А?

Несмотря на удивительное умиротворение, исходящее от этого мужчины, я чувствовала не радостное удивление, а озноб. Было в его поведении что-то, на мой взгляд, нездоровое что ли.

— Замёрзла? Давай накину! – Антон подхватил халат и закутал меня.

Странную мы являли картину: голый мужик бережно обнимает беременную бабу. Они сидят на кровати, но ни одной мысли о сексе в их головах больше не осталось.

— Ты больной?

— Что?

— Не понимаю Мы не так долго знакомы, чтобы я могла поверить во внезапно вспыхнувшую любовь. Папы-олигарха у меня нет, дяди-сенатора тоже, про деньги и вовсе молчу. Но ты всеми силами стремишься меня окольцевать. Зачем я тебе? Хочешь вырезать почку? У нас одна группа крови? Что, блин, такое происходит?

Неожиданно Ковалевский встал и вышел в прихожую. Вернулся со своим мегакрутым смартфоном, в котором что-то сосредоточенно искал. Нашел, завис, а потом протянул аппарат мне.

— Смотри!

На экране смеялась, держа руками широкополую соломенную шляпу, милая молодая женщина. На следующей фотографии она прижимала к себе ребёнка с милыми кудряшками и забавным курносым носиком. С третьего кадра красавица в красном купальнике, стоявшая в полный рост на берегу моря, демонстрировала круглый животик. Фотографии были яркими жизнерадостными, но что-то в них меня настораживало всё равно. Эх, Настя, пора лечить паранойю!

— Это Лиза. Моя жена.

— Красивая. Развелись? Тебе двух детей мало что ли?

Антон начал одеваться, но, натянув джинсы, стал нервно вытирать ладони о штанины.

— Мы не поехали в тот год за границу. Решили отдохнуть в Новороссийске, у Лизиной тёти. Всё было прекрасно, Коленька вел себя идеально. У тебя есть выпить?

— Только кофе.

Пришлось подождать, пока начальство найдёт на кухне всё необходимое и заварит бодрящий напиток.

— Мы с Лизой познакомились еще в универе. Но встречаться начали, когда я приехал из Англии. Она вдруг стала такой солнечной, тёплой, и я понял, что не могу без неё дышать. Понимаешь?

Слёзы готовы были уже слететь с моих ресниц, я понимала. Как никто другой.

— В тот день мы решили утром покататься по окрестностям на машине. Нахвататься красивых видов, как говорила жена. Она тогда увлекалась фотографией, я купил ей самую крутую камеру и даже ревновал немного к этой чёрной штуковине. Не знаю, почему решил в тот вечер продегустировать домашнее вино с Лизиным дядькой. И выпили вроде совсем немного, но просидели всю ночь Знаешь, я всегда был уверен в себе. Всегда. Подумаешь, домашнее вино, что будет-то? За рулём с 16 лет. Картингом занимался три года.

Я почти догадывалась, куда история сейчас свернёт, и боялась финала.

— Выехали рано, пока жары не было. Коленька спал в автокресле, Лиза сидела рядом со мной впереди. Она сердилась из-за запаха выпивки, из-за того, что я толком не выспался. Мы стали ссориться, я отшучивался, – Антон замолчал, а я не торопила, только живот поглаживала успокаивающе.

— Легковушка выскочила из-за поворота так неожиданно, что у меня чуть дрогнула рука. Там серпантин, знаешь, но я накосячил, не справился. Каким-то чудом мы не свалились со склона, машину занесло, и правым крылом её выбило под встречный грузовик. Коленька погиб сразу - кресло не спасло. Мы с Лизой попали в реанимацию и провалялись там достаточно долго. Я даже в коме побывал, представляешь! – Антон криво улыбнулся. – Вину за аварию повесили на меня – алкоголь в крови и нарушение правил. Лизе удалили селезёнку и матку. Полгода мы пытались жить друг с другом, но невозможно строить отношения с женщиной, которая дни и ночи проводит на кладбище у могилы сына и винит во всём тебя. Потом она подала на развод и уехала в Стамбул на работу в известную сеть отелей. Фотографом. Она любила фотографировать всегда. Всё полетело в тартарары. Я лечился, ходил к психологу, даже попытался завести интрижку, но в постели ничего не смог сделать. И начал пить. Уехал на Гоа, а там вообще все дни слились в один тошнотно жаркий дурман. С женщинами ничего не получалось. Наверное, тебе не понять, каково это – не чувствовать себя полноценным. Я постоянно звонил и писал Лизе, она не брала трубку, игнорировала любые попытки общения. А потом ответила, что вышла замуж и не хочет больше ничего обо мне знать.

Дальнейшее помню вспышками. Меня спас отец. Он просто вывез меня в Россию. Силой, наверное. Может, я с ним даже дрался, не помню, – прерывисто выдохнув, Ковалевский сделал глоток кофе. – Потом поместил в частную клинику, где мне истыкали все вены капельницами, но я выкарабкался. Не совсем понимая для чего. Коленька снился мне только трезвому, и начались ночные кошмары. Потом я в киоске – ну, знаешь такие, газетные и со всякой всячиной — купил коробочку лезвий, набрал полную ванну воды, сел и Не смог. Струсил. Я понимаю, что ты считаешь меня слабаком и, конечно же, права! Слабак. Но снова вмешался отец. Он заставил меня съездить в Новороссийск к Лизиной тёте. Мы много говорили, плакали, и мне правда полегчало. Я снял домик у моря и просто ел, спал и купался. Всё лето. А потом отец приказал возвращаться. Он переводил на меня всю фирму.

— Роман Харитонович – замечательный человек.

— Да. Наверное. Не знаю.

— То есть как?

— Ты не понимаешь и не знаешь всего, у нас с ним всегда были сложные отношения.

— Нормальный он мужик, нам с ним работалось отлично всегда. А ты меня уволил.

— Уволил. Злой был, наверное, мне хотелось перемен и побыстрее. А потом, когда ты вернулась на работу, я вдруг понял, что реагирую на тебя, на единственную из всех реагирую как мужик. Ты как-то пришла на работу в такой персиковой блузке, не знаю, как это называется, когда вот так – и Антон изобразил, как запахивает одежду на груди. — Нагнулась над столом, и я и я побежал в туалет бегом, прикрываясь папкой. В кабинке представлял, как распахиваю твою блузку и... Смешно, да?

— Да ладно! А я считала, что хуже этой стрёмной блузки ничего нет, и выгляжу я в ней толстой бабой.

— Ты была так красива в тот момент. Что-то говорила, и я не мог перестать смотреть в твои глаза. Передо мной была королева, готовая отбивать атаку неприятеля. И ты будешь смеяться, но я почти видел за твоей спиной огромные крылья. Чушь! – Ковалевский замотал головой. – И всё. С тех пор вот

Рассказ был впечатляющим, но я заставила себя престать сочувствовать.

— Ты же понимаешь, что я не твоя Лиза и никогда ею не буду?

— И не надо!

— Нет, ты именно бывшую жену во мне ищешь, Антош. Езжай-ка домой!

Ковалевский крепко поцеловал меня, молча собрался и очень тихо закрыл за собой дверь

Шло время, капало медленно, пробивая в моей броне крошечные дырочки. Этим субботним утром Антон вёз меня в тот самый малый загородный дом, в котором нам предстояло жить после свадьбы, но мы оба понимали цель уикенда, не решаясь обсудить её или хоть как-то обозначить в разговоре, хотя и видели друг друга голыми.

— Скажи честно, Роман Харитонович знает, что дети от другого мужчины?

— Конечно! – ответил мне слишком весёлый голос, и руки Ковалевского крепче сжали руль, хотя в этот ранний час на трассе было совсем мало машин, а дорога вычищена до асфальта. – Зачем обманывать дедушку?

— И всё же я не понимаю, зачем вам такой геморрой? И, прости, до сих пор не верю в искренность ваших намерений.

Теперь уже официальный мой жених насупился, и мы замолчали на пару километров. Я уже знала, что в той страшной аварии молодые Ковалевские потеряли дочку. Антон даже упоминал имя, которое они с Лизой успели анонсировать родственникам – Ника. И росли бы маленькие Николай и Ника на радость взрослым, а теперь в семью входят чужие дети. Тоже мальчик и девочка, но совсем не равноценная замена.

— Всё будет хорошо, Настя!

— Ну да, ну да.

Машина плавно подъезжала к Светлогорску. Элитный коттеджный посёлок встретил нас шлагбаумом пчелиной раскраски и заспанным лицом охранника. Состоялся обмен дежурными приветствиями, и вот авто уже выруливает налево, а я вытягиваю шею и удивлённо таращу глаза – вопреки новорусским традициям, многие заборы в этом селении богатых и знаменитых были не глухие, а сквозные, кованые, возвышающиеся на каменных фундаментах, и было ощущение, что где-то рядом проходила конкурсная битва кузнецов, которые с каждым разом придумывали всё новые узоры и формы. На фоне снега чугунные узоры смотрелись иллюстрациями к романам о дворянских семьях или поэтической лирике.

— Красиво...

— Да. Публика подобралась хорошая, ты ещё успеешь оценить.

— Ой, смотри! – я неловко крутанулась на месте, чтобы успеть разглядеть забавную скульптуру.

— А! Это дом нашего старосты. Он скульптор, сделавший себе имя на бюстах Ленина и всех членов Политбюро. Доживает свой век в тишине и заботах о нас, – улыбка очень шла Антону и сильно его меняла. – Вот и придумал такую шутку для поднятия жизненного тонуса. Нравится?

— Не то слово! Притормози.

У ворот дома старосты в позе роденовского мыслителя сидел волк из «Ну, погоди!», а перед ним лежала старая, с заломанными полями шляпа. Скульптура была выполнена почти в человеческий рост и вызывала исключительно положительные эмоции.

— А зачем шляпа?

— О, это примета у нас местная такая, рабочая, кстати. Ахон Муртазович – скульптор этот, говорит, что был очень счастлив, когда отливал волка. Считается, что у серого можно просить что-то очень важное всего один раз в год. Загадать желание, бросить монетку и потереть волку нос.

— Сбывается?

— Сбывается! Проверь!

Я пошарила в сумочке и, проклиная век электроники и банковских карт, с трудом отыскала в одном из никчемных кармашков пятирублёвую монету.

Волк задумчиво смотрел на мои сапоги, пока мысль обретала конкретную словесную форму. Монетка, опущенная Антоном, уже утонула в снегу, забившем отлитую из чугуна шляпу по самые края. Я подошла ближе и потёрла серому хищнику большой смешной нос.

— Пожалуйста, исполни! – монетка исчезла в глубине шляпы.

— Эй, ты чего так приуныла? Давай уже поедем, хочу нормально позавтракать!

Если то, что заносчиво высилось передо нами во все свои три этажа, кто-то посмел назвать малым домом, то страшно представить, как должен был выглядеть большой. Но даже не размер поразил меня в первую секунду, а странное чувство предопределённости. Злая ирония судьбы считывалась в этом стилизованном под рыцарский замок особняке. Фальшивые дозорные башни, железные конусообразные крыши на них, кованые круглые дверные ручки с язычками, стучащими о накладные металлические пластины. Театральная вычурность выглядела нелепо и пошло, хотя здание было не лишено стиля, некоторых интересных архитектурных решений и добротности. Ещё один замок для королевы Анастасии, не слишком ли? Внутри всё выглядело современно, весьма красиво и комфортно. Антон что-то объяснял, нажимал на экран смартфона, ожидая, что умный дом откликнется на команду. Постепенно становилось теплее.

— Это камин клал мастер из Таллина. Прямо, как из фильма про рыцарей и драконов, да?

— Да.

За кованой решеткой появились первые язычки огня.

Матео заставляет лечь на шкуру, покусывает шею, требует своего, раздвигая коленом мои ноги

— Что? – я сжала ладони в кулаки, чтобы не было заметно, как дрожат пальцы, но возбуждение не походило.

— Я говорю, что на самом деле отец хотел другой проект, но мама упросила его сделать именно замок. Тогда уже известен был диагноз, и никто не хотел с ней спорить. Знаешь, – Антон замер на корточках с поленом в руке, – она часто говорила, что в этот замок я приведу настоящую королеву, а потом буду защищать её от страшных драконов, что сам же заведу для охраны.

Руки продолжали дрожать, я сунула ладони под мышки.

— Сейчас согреешься и мы поужинаем. Только пакеты из машины занесу. Осмотрись пока.

Но я не могла отвернуться от пламени, набирающего силу. Пусть сейчас войдёт Рори! Пусть улыбнётся и отвесит шутливый поклон.

— Как вам спалось, миледи?

— Ох, Рори, даже не спрашивай. Где мой супруг?

— Приехали бароны Доссеты, жалуются на баронов Сирлингов. Кто-то у кого-то украл нескольких коров.

— и с маслом. Настя, ты где?

— Ой, прости, задумалась. Здесь всё так необычно, как в кино.

— Говорил же, что ты полюбишь это место!

— Можно мы сюда Ларку привезём?

— Нужно! Они с Генри будут смотреться органично. Хочешь немного красного?

— Глоточек.

Ранний подъём тому виной, или свежий воздух, но я уснула в стоящем перед камином кресле. Треск поленьев уносил меня в воспоминания. Мультяшный волк неправильно понял просьбу. Глупый он, лучше бы Ахон Муртазович зайца сваял, тот хоть посообразительнее.

День пролетел незаметно. Дом и вправду был хорош и удобен, легко впустил в себя, осталось только решиться на то, ради чего Ковалевский привёз меня в это место. Он зашёл в душевую кабину и принялся намыливать мне плечи и спину, пытаясь расслабить, но пульт управления Анастасией Михайловой был не в теле – в голове. Нежные ласки, горячие поцелуи, настойчивое подталкивание к кровати, лихорадочный шёпот совсем не тронули. Я жалела Антона, но притворяться не могла – не было душевных сил обидеть ложью человека, который искал искренности. Но постепенно тело оттаяло и принялось отзываться на старания мужчины возбудить женщину. Тело, но не я. Настоящая Настя стояла рядом с дизайнерской кроватью и равнодушно смотрела, как её собственная плоть предавала Матео, вздрагивала и дрожала, как принимала в себя чужака, как истово отдавалась и переживала пик наслаждения.

Антон долго целовал после, гладил, шептал сбивчивые признания и благодарности, а внутри меня нарастала волна ужаса.

Что я только что сделала? Зачем?