СМЕРШ – 1943. Книга пятая

Конечно, насчет "показать" я знатно привирал. Как и насчет руководства. Чего там показывать? И так знаю, что за приблуда изображена на схемах. Однако для Карасева мои доводы должны звучать логично.

Старлей молчал несколько минут, оценивая предложенную авантюру. Воровской ум прикидывал все риски. Я терпеливо ждал. От решения Карася слишком многое зависит. Давить нельзя.

– Где комиссию на постой определили? Знаешь? – спросил, наконец, Мишка.

– В гостевом флигеле. Второй этаж.

– Гиблое дело, – Карась поморщился. – У двери часовой торчит. Плюс по коридору пара бойцов из комендантского взвода топчется. Полезем через окно – двор просматривается. Одно неверное движение, и всадят пулю прямо в задницу. А потом еще объяснять придется, какого черта мы там забыли. Нет, не катит. Да и вообще…Если документы пропадут в Свободе… Вадис весь штаб перевернет. Нужно сделать так, чтобы Литвин только в Москве хватился.

– Значит, изымать будем в пути, – категорично заявил я. – В поезде.

Старлей прищурился, оценивая перспективу.

– В вагоне суеты меньше, зато контроль жестче, – Мишка потер небритый подбородок. – Отдельное купе в литерном составе. Охрана под дверью. Просто так не зайдешь.

– Справишься?

– Обижаешь, – Карась усмехнулся, однако тут же помрачнел. – Другая проблема вырисовывается – командир. Куда мы на полдня исчезнем?

– Посмотри на меня, – я развел руки в стороны.

Карасев окинул взглядом мою фигуру: бледное лицо, испарина на лбу.

– Краше в гроб кладут, – сделал он вполне ожидаемый вывод.

– Вот именно. Скажу, что утром отправлюсь на перевязку. Оттуда мы с тобой, с разрешения Котова, которое предварительно получим, двинем обратно на лесосеку. Надо при свете дня все осмотреть. Не мог Воронов совсем без следов уйти. Заодно прошерстим близлежащие деревни и хутора. Вот тебе, считай, весь день и ушел. Но из этого дня пару часов потратим на благое дело. Сделаем крюк через Золотухино. А к Тимошину заскочу прямо ночью.

Мишка щелкнул пальцами.

– Отлично, лейтенант. Говорю же, ушлый ты гражданин.

– Знаешь, что думаю… Главная задача – подменить чертежи. Изымать папку целиком нельзя. Литвин должен привезти в Москву сургучную печать Белова в сохранности.

– Лишняя суета, – отмахнулся Мишка, – Не надо подменять. Вытащим да и весе. С сургучом я разберусь. Внешне все будет выглядеть идеально. До столицы полковник в портфель не полезет, а когда спохватится… – Старлей усмехнулся, – Когда спохватится, будет уже поздно. И главное – хрен кто поймет, в какой момент документы исчезли. Конечно, Литвину за это грозит трибунал.

Карась посмотрел на меня с сомнением. Видимо, совесть, которая у него все же имеется, робко подала голос, намекая, что мы одним поступком испортим жизнь человеку.

– Миша, – ответил я на молчаливый вопрос Карася, – А по-другому никак не получится. Да, полковнику голову открутят. Но…с другой стороны, а если бы это не мы затеяли? Если бы реально враг хотел увести важные документы? Получится у нас – значит хрен на постном масле Литвин, а не полковник контрразведки. И нечего ему делать на этой должности. Расстрела, уверен, он избежит. Такие как Литвин живучие. Он бы нас, кстати, не пожалел. Сам знаешь. Вон как старался обвинить в предательстве. Как говорили древние римляне – кесарю кесарево.

Сговорившись, мы с Карасем быстро вернулись в оперативную комнату. Занялись снова писаниной. О предстоящем мероприятии вслух больше не говорили. Минут через двадцать в комнате появился Котов.

Капитан выглядел уставшим, однако во взгляде читалось облегчение. Он стянул фуражку, утер мокрый лоб.

– Всё. Сдал бумаги с рук на руки, – Андрей Петрович опустился на стул. – Белов лично каждую страницу просмотрел, сургучом пакет залил и печать тиснул.

– Во сколько товарищ Литвин отбывает? – небрежно поинтересовался Мишка, будто ради интереса.

– Рано. В шесть тридцать утра от Золотухино уходит состав на Москву. К нему цепляют спецвагон. Там столичный гость и поедет. А мы сможем выдохнуть.

Я отложил в сторону рапорт, демонстративно сморщился и тихо застонал.

Капитан нахмурился, разглядывая мою несчастную физиономию. Конкретно в данном случае симуляция физического истощения не требовала вообще актерских усилий. Боль реально накатывала волнами.

– Соколов, на тебе лица нет. Кровишь опять?

– Дергает, товарищ капитан, – выдавил сквозь зубы, поморщившись. – Наверное, снова рану растревожил.

Котов выругался вполголоса, поднялся со стула.

– Так, Карасев. Бери лейтенанта под белые ручки и дуйте отдыхать. Живо. Утром сразу в госпиталь. Пусть Тимошин посмотрит, перебинтует нормально.

– Есть дуть отдыхать, – козырнул Мишка, – Товарищ капитан, тут еще вот какое дело. Мы с Соколовым покумекали, пока вас не было. Надо на лесосеку вернуться. Воронов должен был наследить. Мы уже в темноте место изучали. Днем-то оно поудобнее будет. Что скажете?

– Что скажу… – Котов задумчиво почесал бровь. – Скажу, что молодцы. Идея годная. Эту гниду надо брать по горячим следам. Он, конечно, профессионал, но и мы не лаптем щи хлебаем. Я бы сам с вами рванул, да не выйдет. Вадис на восемь утра назначил экстренное совещание. Собирает всё руководство отделов и командиров опергрупп. Будет разбор полетов.

– Да мы и сами управимся, Андрей Петрович, – отозвался старлей, искренне глядя капитану в глаза. – Не сомневайтесь.

– Сомнений нет, что управитесь, – Котов усмехнулся, – Главное, чтобы не перестарались, как у вас обычно бывает.

Мы с Карасевым тактично промолчали в ответ.

Глава 4

Готовиться к поездке в Золотухино начали сразу, как только вышли из Управления. Мишка рванул к нашему блиндажу, чтобы быстро сварганить поздний ужин и собрать необходимое, а я отправился в госпиталь. Раненое плечо может подвести в самый неподходящий момент, значит нужно все обработать, перебинтоваться и, если повезет, выцыганить у Тимошина укол обезбола. По блату, так сказать. В конце концов, он на моем состоянии разжился как минимум папиросами и бутылкой коньяка.

Тимошин оказался на месте. Стоило мне войти в госпиталь, он тут же нарисовался в коридоре, будто поджидал за углом. К счастью, уже без группы заинтересованных товарищей. То ли спор на жизнь и здоровье лейтенанта Соколова утратил актуальность в силу живучести объекта спора, то ли остальные доктора были заняты.

Военврач размотал бинты, удивленно хмыкнул. Вопреки опасениям, все оказалось не так уж плохо. Молодой организм брал свое, рана один черт затягивалась и даже начала заживать.

– Знаешь, Соколов, – Высказался хирург, когда перевязка была закончена, – Не будь я коммунистом и медиком, сказал бы – чудо какое-то. Идешь на поправку вопреки всем законам логики, физики и анатомии.

Я воздержался от комментариев. Рано радоваться, пусть сначала окончательно все наладится.

А вот кое-что другое спросил. О состоянии Савельева. Мне упорно не давал покоя тот факт, что майор в своем бредовом состоянии упоминал не одного человека, а несколько. Раз уж я в госпитале, чем черт не шутит, вдруг удастся задать пару вопросов.

Тимошин тяжело вздохнул, вытер руки жестким полотенцем.

– Плох твой офицер Генштаба. Прооперировали сразу. Знатно его, конечно, отметелили. Разрыв селезенки, ребра сломаны. С почками тоже беда. Жить будет, если инфекция не добьет и сердце выдержит.

– Мне нужно с ним поговорить. Прямо сейчас.

Хирург бросил полотенце в специальный таз и с абсолютно серьезным выражением лица заявил:

– А мне нужно, чтобы у Гитлера случился инфаркт. Прямо сейчас. Как думаешь, возможно?

– Не смешно, товарищ военврач.

– Правда? – Тимошин небрежно дернул плечом, – А я как раз думал, вместе посмеемся. Какое поговорить? С ума сошел? Он под морфием! В полубреду. Ничего внятного не скажет.

Я поднялся с табурета, подошел к хирургу.

– Пять минут, доктор. Это очень важно.

Он несколько секунд задумчиво пялился в одну точку, думал. Затем хмыкнул, посмотрел на меня.

– Вот чем вы мне, контрразведчики, нравитесь, так это упрямством. Правда, в основном этим же и бесите. Ты не отстанешь, да, Соколов?

– Не отстану, – совершенно честно ответил я, – Если вы мне сейчас не поможете, выйду на улицу и найду способ проникнуть внутрь через окно. А это снова напряжение, растревоженная рана, кровотечение. Вы, как доктор, не можете допустить такого.

– Вот чертяка… – тихо хохотнул Тимоши. – Ладно, идем. Только учти, если майор тебе и ответит, то его слова надо делить на двое. Состояние такое. Может путать явь с бредом.

Мы вышли в коридор. Нужная одиночная палата находилась в самом конце. Стоило нам приблизиться, дорогу перегородил тот самый сержант, который сторожил "полуторку" в лесу. Видимо, их с Сидорчуком еще не сменили. Правда, Ильича нигде не было видно. Может на перекур вышел.

– Стой! Не положено, – хмуро заявил боец.

– Так это посторонним не положено. А я был в группе, которая привезла раненного офицера. Забыл?

– Не положено, – упрямо повторил сержант, – Приказ капитана Котова: никого не пускать. Вход разрешен только товарищу военврачу Тимошину.

Я оглянулся на доктора. Тот стоял за моей спиной и с интересом наблюдал за происходящим. Мне кажется, его сложившаяся ситуация изрядно веселила.

– Отличная память, боец. – Я кивнул сержанту, а потом ткнул пальцем в хирурга, – Это кто?

Бедолага растерянно посмотрел на доктора, перевел взгляд на меня и слегка растерянно ответил:

– Товарищ военврач Тимошин.

– Ну? А в чем тогда проблема? – в моем голосе появилось раздражение. Мол, чего ты мне мозги компостируешь, сопляк? – Товарищ военврач идет проверить больного. Я в сопровождении. Если ты не пустишь нас, то нарушишь приказ капитана Котова, который велел Тимошина пускать. Когда больному станет хуже, непременно данный факт сообщу капитану.

Часовой нахмурился. В его голове с натужным скрипом начали проворачиваться шестеренки. Он понимал, я его вроде как пытаюсь обвести вокруг пальца, но с другой стороны – реально, вот же Тимошин. Стоит и смотрит с ожиданием.

Ситуацию окончательно разрешил появившийся из соседней комнаты Сидорчук. Старший сержант держал в руке металлическую кружку, от которой вверх тонкой струйкой поднимался пар.

– О, лейтенант, а ты чего тут? – Удивился Ильич.

– Да на перевязке был. Заодно Котов велел проверить майора. Там, в Управлении, такая задница сейчас… – Я многозначительно посмотрел на Сидорчука, намекая на комиссию и разбор полётов, – А наш доблестный боец не хочет пропускать.

Не то, чтобы я соврал. Просто слегка исказил правду. К тому же, ничего страшного не произойдет, если даже Ильич скажет Андрею Петровичу про мою самодеятельность. Я и сам могу сказать. Завтра.

– Оставить, Гуляев, – скомандовал Ильич караульному. – Это лейтенант Соколов. Ты его уже видел. В лесу. Если говорит, что Котов послал, значит так и есть.

Наличие доктора, уверенность Сидорчука и некоторая неопытность самого сержанта сделали свое дело. Боец отступил в сторону. Мы с Тимошиным просочились в комнату. Хирург замер возле двери, кивнул в сторону кровати, на которой лежал прооперированный майор.

– Думаю, мне лучше не слышать, что ты будешь спрашивать, лейтенант. И что он тебе будет отвечать. Не готов хранить секреты контрразведки. Имей в виду, максимум пять минут.

Я молча прошел вперед, к койке. Выглядел Савельев, конечно, хреново. Бледный как полотно, дышит тяжело, со свистом. Опустился над офицером, осторожно тронул его за плечо.

– Товарищ майор. Очнитесь.

Веки Савельева дрогнули, открылись. Мутный взгляд с трудом сфокусировался на моем лице.

Учитывая всю ситуацию в целом я решил обойтись без долгих вступлений и прелюдий.

– Их было двое? Кто второй?

Потрескавшиеся губы Савельева шевельнулись. Он что-то явно пытался сказать. Пришлось наклониться еще ниже, чтобы разобрать хриплый шепот.

– Двое… Один бил… Второй… в тени… смотрел…

– Лицо видели?

– Нет… Всегда в тени… Молчал…

Майор закатил глаза и снова приготовился отключиться. Э, нет, дружок. Так не пойдет.

Быстро оглянулся на Тимошина. Доктор как раз увлеченно разглядывал выключатель на стене, честно отрабатывая в качестве мебели обещанные пять минут.

Я наклонился совсем близко, мягко положил руку на шею Савельева. Постарался своим же телом прикрыть это движение. Если Тимошин увидит мои манипуляции, сто процентов настучит по башке. Мой большой палец нащупал нужную впадину за углом нижней челюсти, прямо под мочкой уха. С силой вдавился в мягкую ткань.

Прости, майор, но та информация, которой ты владеешь, слишком важна сейчас. Тут уж не до гуманизма.

Этому жесткому фокусу меня научил тренер по боевому самбо. Именно там, под челюстью, проходит чувствительная ветвь тройничного нерва. Давление на этот узел вызывает пронзительную, бьющую током боль, которая гарантированно пробивает даже самую густую наркотическую пелену. Резкий выброс адреналина создает короткий шоковый коридор – буквально секунд на пятнадцать мозг выныривает из эфирного тумана, чтобы отреагировать на угрозу.

Прием сработал безотказно. Веки Савельева дрогнули и широко распахнулись. Он судорожно втянул воздух. Мутный взгляд вырвался из небытия.

– Вспоминайте, – тихо приказал я, – Любая деталь. Обувь, голос, манера говорить. Как он двигался?

Савельев судорожно сглотнул. На лбу выступила испарина. Память отчаянно цеплялась за обрывки болезненных воспоминаний.

– Трофейная зажигалка… – майор глухо закашлялся, на губах запузырилась розовая пена. – Откидная крышка… Звонкий металлический щелчок… Постоянно открывал и закрывал… Клац-клац… Нервничал…

– Еще что-то?

– Видел руку. Запястье перетянуто широким ремнем. Из темной кожи. Не от часов… Просто браслет…

Савельев застонал, глаза закатились. Он окончательно погрузился в забытье.

Ну что ж…И на том спасибо. Привычка щелкать зажигалкой и кожаный ремешок на руке. Приметы, конечно, так себе. На двоечку.

– Эй, лейтенант… – настойчиво позвал меня Тимошин.

– Да, да…Идем.

Я выпрямился, направился к выходу из палаты. Если бы не присутствие врача, можно было бы попытаться использовать еще парочку фокусов. Но… Если бы да кабы – гадание на кофейной гуще. По факту ничего не изменится.

После госпиталя я сразу отправился в наш блиндаж. Карась уже сообразил скромный ужин – тушенку с перловкой, и теперь занимался более важными делами. Сосредоточенно складывал необходимый инструмент в вещмешок.

На самое дно, бережно обернутый в промасленную тряпицу, отправился знакомый матерчатый сверток. Там лежали тонкие стальные стержни – самодельные отмычки разного калибра, которые Мишка с маниакальным усердием выпиливал надфилем перед поездкой в Воронеж. Кто бы мог подумать, что они нам снова пригодятся.

Далее – Мишка прихватил с собой специфический инструмент для работы с сургучом.

Старлей аккуратно упаковал "мойку" – обломок опасной бритвы. Невероятно тонкая сталь поможет ему подрезать печать генерала Белова. Далее – в мешок отправился огарок стеариновой свечи. Мишкин расчет был точен и предельно понятен. Именно такая свеча даст ровное пламя и освободит руки, достаточно закрепить ее каплей воска на столе. Ну и еще один немаловажный момент – стеариновая свеча не оставляет запаха, не коптит, не плавится, как обычная парафиновая или восковая.

Последней в отдельный кармашек скользнула завернутая в бумажку толстая игла, чтобы ювелирно вытянуть шпагат из размягченной массы, не повредив сам оттиск.

Следом за инструментом Карась, к моему удивлению, закинул в мешок две банки тушенки из неприкосновенного запаса.

– Миша, мы на дело идем или нам кроме как в Золотухино пожрать негде? – с усмешкой поинтересовался я.

Карась коротко глянул в мою сторону, затянул горловину вещмешка и туманно бросил:

– Не зуди, лейтенант. Пригодится.

Спорить я не стал. Из нас двоих вор – Карась. Если он считает, что тушенка будет в предстоящем деле полезной, пусть хоть ящик берет. Лишь бы все получилось.

Мы перекусили, завалились на топчаны и пару часов даже успели поспать. Ровно в пять часов вскочили на ноги.

Поймать попутку в прифронтовой полосе перед рассветом – задача нетривиальная. Однако красные корочки контрразведки решают и не такие проблемы. На выезде из Свободы нам с Карасем удалось тормознуть "полуторку" интендантов, идущую прямо на железнодорожный узел.

Сорок минут тряски по разбитой грунтовке пошли мне на пользу. Даже удивительно, как быстро человек привыкает к бытовым неурядицам. Фронтовые дороги больше не казались мне чем-то бесячим. Даже наоборот. Голова от периодического клацанья зубами очень быстро проветрилась и посвежела. Мозг реально начал работать лучше.

Учитывая, какую аферу мы с Мишкой затеяли, это хорошо. Любое неверное движение или ошибка могут привести к плачевным последствиям. За кражу документов у полковника ГУКР нас вряд ли похвалят. Это сто процентов будет трибунал со всеми вытекающими последствиями. Так что светлая голова – самое оно.

К станции Золотухино подъехали в густых утренних сумерках. Крупный транспортный узел жил своей, напряженной, жизнью. Тяжело дышали паром маневровые локомотивы, с грохотом сцеплялись вагоны, переругивались диспетчеры. Вдоль перронов тянулись вереницы платформ с накрытой брезентом техникой и теплушки с личным составом.

Карасев уверенно лавировал в толпе военных и железнодорожников, высматривая нужный эшелон. Сборный состав на Москву стоял на третьем пути. Литерный вагон прицепили ближе к хвосту состава, перед почтовым. Свежая зеленая краска и плотно задернутые шторки на окнах выдавали его с головой. Возле подножки, переминаясь с ноги на ногу, бдительно топтался сержант комендатуры. Охранял покой Желтушного, который, так понимаю, уже обустроился внутри.

Мы с Красем спрятались за штабель ящиков, стоявших неподалеку. Несколько минут наблюдали за поездом. До отправления оставалось совсем немного. Техническую часть операции обсудили от и до, однако имелась одна существенная прореха, которую пока не понятно было, как решить.

– Миша, есть сомнение, – я кивнул в сторону вагона, – В твоем профессионализме уверен. Но как провернем саму подмену? Москвич сто процентов с портфелем не расстается. Чтобы достать бумаги, полковника нужно физически выманить в коридор. Причем так, чтобы он на какое-то время забыл про свой драгоценный груз.

Карасев снисходительно хмыкнул. Достал папиросу, прикуривать не стал, просто зажал гильзу в зубах. Погонял ее туда-сюда.

– Не ссы, лейтенант. Я же тебе сразу сказал, разберемся. Оглядись.

Старлей повел головой, намекая на снующих вдоль поездов людей.

– Золотухино – огромная станция. Эшелоны, беженцы, интенданты с барахлом. А где крутится народ, там обязательно кормится наша братия. Щипачи, майданщики, беспризорники. Времена такие нынче, кому-то война только на руку. Нам нужен " инструмент" и мы его найдем.

Старлей прищурился. Он высматривал что-то, понятное только ему.

– Вон, смотри, – сказал Карась, – Нужный человечек нарисовался.

У касс, где командировочные с руганью и скандалами компостировали проездные, крутился щуплый подросток лет тринадцати. Чумазый, с хитрым взглядом, в безразмерной кепке и рваном, не по росту большом ватнике. Он виртуозно вытанцовывал возле упитанного интенданта. Малец изображал суету, сталкивался с прохожими, а сам тем временем аккуратно пристраивал два пальца к оттопыренному карману чужого галифе.

Мишка быстро перекинул вещмешок мне в руки и сорвался с места. Двигался старлей стремительно, будто щука, которая в мутной воде заметила глупого карася. Обогнул тележку носильщика, проскочил спешащего связиста и оказался за спиной малолетнего воришки ровно в тот момент, когда пальцы босяка потянули пухлый бумажник.

Мне не оставалось ничего кроме, как рвануть вслед за Мишкой.

Карасев перехватил запястье подростка коротким, выверенным движением, одновременно оттеснил его плечом от жертвы. Самое смешное, интендант вообще ничего не заметил. Спокойно пошел дальше по перрону.

Беспризорник дернулся, оскалился волчонком, а потом натурально попытался укусить Карася за руку. Старлей сильнее крутанул худую кисть. Парнишка зашипел от боли. Мишка моментально перехватил его за шиворот и оттащил в сторону, за те самые ящики, где только что прятались мы сами.

– Тихо, шкет, – цыкнул Карась на парня, для острастки тряхнул его пару раз, – Дернешься – переломаю грабли. Чтобы чужое не повадно было брать.

Малолетний жулик затравленно зыркнул по сторонам. Естественно, звать на помощь он не мог, потому как его только что поймали с поличным. Уж глупостью воришка точно не отличался. Он понял, что вырваться силой не выйдет, и мгновенно сменил тактику. Лицо исказилось неподдельным отчаянием, на глазах появились самые настоящие слезы.

– Пустите, дяденьки! – заныл он срывающимся голосом. – Обознались вы! Тятьку в толпе потерял, ей-богу!

– Заткни фонтан, – Карась еще раз встряхнул пацана так, что безразмерная кепка слетела на землю. – Тятьку он потерял. Угол ты резал, майданщик недоделанный. Значит так. Варианта два. Либо прямо сейчас сдаю тебя патрулю, и едешь к легавым. А дальше – сам знаешь. Детский дом, побудки под гимн Советского Союза, конец вольной жизни. Либо помогаешь контрразведке, получаешь благодарность и идешь на все четыре стороны. Если сделаешь все красиво, потом банку тушенки подкину. Усек?

Оборванец моментально перестал скулить. Скупые слезы резко высохли, взгляд сделался цепким, по-взрослому оценивающим. Говорю же, пацан точно не дурак. За одну секунду все взвесил, прикинул и пришел к выводу, что конкретно сейчас лучше подчиниться обстоятельствам. К тому же банка тушенки на дороге не валяется.

– Чего исполнить надо, командир? – шмыгнув носом, деловито осведомился он.

– Видишь зеленый вагон? Он предпоследний, – Мишка развернул пацана за плечи, указывая направление. – Как паровоз гудок даст, быстро ныряешь под буфера прямо перед ним. Запрыгиваешь на межвагонную сцепку. Поедешь зайцем, между зеленым и идущей впереди теплушкой. Минут через пять переберешься на переходную площадку. Ждешь еще пять минут, потом бьешь стекло в тамбурной двери. С грохотом.

Глаза подростка округлились.

– Ты спятил, дядя? Там же охрана с винтарями! Шлепнут на месте!

– Не шлепнут, – заявил Карась уверенно, – Сначала побегут проверять, что случилось. Твоя задача – рухнуть на пол и орать дурниной. Плачь, сопли пускай. Кричи, что просто отбился от состава с беженцами, едешь к мамке в Орел. Главное – подними такой хай, чтобы из купе выскочил самый важный начальник. Сразу его узнаешь. Полковничьи погоны, рожа желтым отливает. Неприятный тип. Тебе надо будет задержать его минут на пять, может чуть больше. Выклянчишь прощение, получишь подзатыльник, а на первом же замедлении хода спрыгнешь в траву. Понял?

Малец потер запястье, на котором остались следы Мишкиных пальцев. Перспектива оказаться в детском доме пугала его больше, чем вероятность получить тумаков от военных.

– Жратву вперед давай, – буркнул ушлый босяк, протягивая руку.

Карась усмехнулся. Достал из вещмешка банку тушенки, помахал ею воздухе, а потом сунул в зазор между ящиками.

– Вот она. Будет лежать тут, дожидаться тебя, – заявил старлей, – Голову включи, как ты с этой банкой по вагону скакать собираешься? Сделаешь дело, вернешься и заберешь. Усек?

– Ну смотри, дядя… – пацан смешно нахмурился и погрозил грязным пальцем Карасю, – Обманешь, век тебе удачи не видать.

Мелкий бес подхватил кепку и мгновенно растворился под стоящими рядом с нами вагонами.

– Порядок, лейтенант, – Мишка поправил фуражку. – Вот и тушеночка пригодилась. А ты все спрашивал – зачем да почему? Москвич не упустит шанса показать свою власть над пойманным оборванцем. Выскочит в коридор как миленький. Вот тогда-то я и сработаю папку. Вскрывать придется прямо в купе. За пять минут успею. Теперь пошли занимать места согласно купленным билетам. Нас уже заждались.

Глава 5

Наш вагон был следующим после литерного. В самом хвосте. Обшарпанный почтово-багажный, с широкими сдвижными дверями. Дело оставалось за малым – попасть внутрь так, чтобы двух левых офицеров не заметил боец, который стоит в охранении.

Сложностей на данном этапе не возникло. Дождались, когда сержант отвернется, отвлеченный суетой на перроне, и шустро проскочили к вагону. Карасев ухватился за поручни, подтянулся, легко запрыгнул в приоткрытую дверь. Я проскользнул следом.

Внутри было сумрачно и пыльно. Сквозь щели в рассохшейся обшивке пробивались тонкие лучи утреннего света.

Все пространство оказалось забито под завязку. Вдоль глухих деревянных стен тянулись металлические стеллажи, плотно заставленные пухлыми брезентовыми мешками с массивными свинцовыми пломбами. На полу громоздились штабеля фанерных ящиков, украшенных трафаретными номерами полевых почт и штампами интендантских складов.