Метод исключения

Я вытягиваю люгер из-под плаща и наполовину просовываю его в открытое окно.

– Видите?

Эверли смотрит на пистолет, без всякого сомнения ожидая, что я хочу продать его или спросить, мол, не ваша ли это вещь? – мало ли какие мысли проносятся в голове напоследок. Он смотрит на пистолет, и я нажимаю на спусковой крючок. Люгер подпрыгивает в проеме окна, и левая линза очков Эверли разбивается, а глаз превращается в бездонную шахту.

Он падает навзничь. Просто падает. Безо всяких конвульсий. Его почта разлетается на ветру.

Я издаю гортанный звук, как будто пытаюсь произнести вьетнамское имя. Вы знаете какое: «Нг». Я кладу люгер на плащ и еду дальше по Черчварден-Лейн, удерживая дрожащий палец на кнопке окна, пока оно полностью не закрывается. Я поворачиваю налево, затем снова налево, и через две мили мне наконец приходит в голову сунуть люгер под плащ.

Мой маршрут продуман. Через несколько миль я выйду на межштатную автомагистраль 91, по которой направлюсь на север через Хартфорд и дальше, в Массачусетс, до Спрингфилда. Чуть севернее сверну на запад, на массачусетскую платную дорогу, ведущую в штат Нью-Йорк. Сегодня ночью я остановлюсь в недорогом мотеле возле Олбани, расплатившись наличными, а завтра днем вернусь домой безработным после собеседования в Гаррисберге, Пенсильвания.

Что ж. Похоже, я на это способен.

2

Я играл по их правилам одиннадцать месяцев. Или шестнадцать, если считать последние пять на фабрике – после того, как получил желтый листок, но до того, как моя должность, как они выразились, «лишилась перспектив развития», – в этот период нас консультировали, обучали составлять резюме и «рассматривать варианты». Шоу разыгрывалось так, будто все мы – и компания, и ее представители, и специалисты, и консультанты, и ваш покорный слуга – вместе работаем над какой-то трудной, но достойной задачей, результатом которой должно стать мое личное удовлетворение. Чувство полноты. Счастье.

Не уходи в состоянии аффекта, а просто уйди.

Ранее, в течение года-двух, поговаривали о грядущем сокращении, и действительно, мы пережили два небольших «просеивания» персонала. Однако они были лишь прелюдией, и все это понимали. Поэтому, когда в октябре девяносто пятого мне вручили желтый листок вместе с зарплатой, я не был так шокирован, как мог бы быть, и даже поначалу не расстроился. Подход казался таким деловым, таким продуманным, таким профессиональным, что происходящее больше напоминало заботу, чем отлучение от «семьи». Но меня отлучали.

И Бог знает, я был не одинок. Численность персонала на беллиалской фабрике «Халсион Миллс» сократили с двух тысяч ста человек до тысячи пятисот семидесяти пяти, примерно на четверть. Моя линейка продукции была полностью упразднена, старый добрый Станок № 11 продан на металлолом, а задачи переданы канадскому филиалу компании. Однако долгий срок – как мне тогда казалось – в пять месяцев не только позволял искать другую работу, но и означал, что я все еще буду получать зарплату в рождественский сезон; очень мило с их стороны.

Выходное пособие, надо полагать, было щедрым – в рамках того, что сегодня считается щедрым и разумным. Мы, уволенные сотрудники, получили единовременную выплату, равную одному месячному окладу за каждые два года работы, по текущей ставке для должности. Поскольку я провел в рядах компании двадцать лет – четыре года в качестве директора по продажам и шестнадцать в качестве менеджера по продукту, – то получил выплату за десять месяцев, два из них по более низкому тарифу. Кроме того, компания предложила сохранить нашу медицинскую страховку – мы оплачиваем двадцать процентов медицинских расходов, но не страховые взносы, – на один год за каждые пять лет работы, что в моем случае составляет четыре года. Полное покрытие для Марджори и для меня плюс покрытие для Билли на два с половиной года, пока ему не исполнится девятнадцать. Бетси уже девятнадцать, так что она осталась без страховки – еще одна головная боль. Через пять месяцев страховки не будет и у Билли.

Но это не все, что мы получили при увольнении. Была также единовременная фиксированная выплата, покрывающая время отпуска, больничные и кто знает, что еще; она рассчитывалась по безумно сложной формуле, которая, я уверен, была предельно справедливой. Мой чек составил четыре тысячи семьсот шестнадцать долларов и двадцать два цента. Честно говоря, будь там девятнадцать центов, сомневаюсь, что я заметил бы разницу.

Я думаю, большинство из нас, получив уведомление об увольнении, воспринимают грядущую безработицу всего лишь как неожиданный отпуск и полагают, что почти сразу же устроятся в какую-нибудь другую компанию. Но сейчас все происходит иначе. Сокращения слишком масштабны, они затрагивают все отрасли без исключения, и количество компаний, увольняющих сотрудников, намного превышает количество нанимающих. Нас, оказавшихся за бортом, становится все больше – примерно на тысячу каждый день, – а рабочих мест, за которые мы боремся, все меньше.

Ты умещаешь характеристику, сведения о дипломах, трудовой путь – всю свою жизнь – на одной странице. Покупаешь папки из крафтовой бумаги и рулон марок первого класса. Относишь резюме в аптеку, где стоит копировальный аппарат, и делаешь тридцать копий по пять центов за штуку. Начинаешь обводить красными чернилами самые перспективные объявления о вакансиях в «Нью-Йорк Таймс».

Ты сам подписываешься на отраслевые журналы, которые раньше предоставлял работодатель, – ведь подписка не входит в пакет выходного пособия. «Палп» и «Пейпермен» – вот журналы моей отрасли, ежемесячные и довольно дорогие. Когда они были бесплатными, я редко их читал, но теперь изучаю от корки до корки. В конце концов, я должен быть в курсе дела. Я не могу позволить отрасли двигаться дальше без меня.

В обоих изданиях печатаются как объявления от работодателей, так и от соискателей. И последние пишут чаще.

По крайней мере, я никогда не был настолько глуп, чтобы тратить деньги на заметку о поиске работы.

За годы на производстве я стал экспертом в методах изготовления и применения одного конкретного вида бумаги. В этой теме я действительно разбирался и разбираюсь до сих пор. Но в самом начале, двадцать пять лет назад, когда я начинал продавцом в «Грин Вэлли», еще до перехода в «Халсион», я занимался маркетингом всех видов промышленной бумаги и изучил их досконально. Я узнал о бумаге все, пусть тема обширна и сложна.

Понимаю, многие считают бумагу скучной, поэтому не буду распространяться на этот счет, но на самом деле бумага – это далеко не скучно. Технологические процессы, миллионы способов применения…

Мы даже едим бумагу, вы знали об этом? Особый вид картона используется в производстве многих марок фабричного мороженого в качестве связующего вещества.

Суть в том, что я действительно разбираюсь в бумаге и мог бы взяться почти за любую управленческую должность в целлюлозно-бумажной промышленности, пройдя лишь минимальное обучение по конкретной специализации. Но нас, соискателей, так много, что компании не чувствуют необходимости проводить даже малейшее обучение. Им не нужно нанимать кого-то, кто просто хорош, а потом подстраивать его под свои требования. Они могут найти того, кто уже хорошо осведомлен, был обучен другим работодателем и горит желанием трудиться – на них, за не самую высокую зарплату и скудные льготы, лишь бы это была работа.

Я изучал объявления, рассылал резюме, и в большинстве случаев ничего не происходило. Никакого ответа. Никакого ответа на все те вопросы, которые неизбежно задаешь себе: «Не слишком ли высоки мои зарплатные ожидания? Может, я что-то неудачно сформулировал? Или упустил факты, о которых следовало упомянуть?»

Вот мое собственное резюме. Я решил придерживаться простоты, правды и ясности. Не скрывать возраст и не бахвалиться навыками и образованием. Но я упомянул увлечения в колледже: считаю, что полезно показать себя разносторонним человеком. Мне так кажется. Кто знает?

БЁРК ДЕВОР

Пеннери-Вудс-Роуд, 62

Фэйрберн, Коннектикут 06668

[phone]

ОПЫТ РАБОТЫ

• 1980 – наст. время Менеджер по продукту, «Халсион Миллс». Управление отделами производства и продаж специализированных продуктов из полимерной бумаги.

• 1975–1979 Директор по продажам, «Халсион Миллс». Координация работы отдела продаж в сфере специализированного применения бумаги.

• 1971–1975 Торговый представитель, «Грин Вэлли Бумага и Целлюлоза». Изучение и презентация всех продуктовых линеек. Лучший продавец 19 месяцев из 45.

• 1969–1971 Водитель автобуса, г. Хартфорд, Коннектикут.

• 1967–1969 Армия США, специалист по информации. Навыки: машинопись, работа с радиооборудованием.

ОБРАЗОВАНИЕ: Бакалавр гуманитарных наук, Северо-Западный Университет Коннектикута, 1967. Специализация: история Америки. Участник дебатной команды. Участник легкоатлетической команды.

Иногда на резюме приходит ответ, и на мгновение сердце взлетает. Мне звонят или приходит письмо, хотя чаще звонят, и назначается встреча. Обычно где-то на северо-востоке, пусть один раз это был Висконсин, и один раз – Кентукки. Где бы то ни было, транспортные расходы оплачиваешь сам. Ты ведь очень хочешь попасть на ту встречу.

Тщательно моешься в душе, аккуратно одеваешься, пытаешься найти баланс между уверенностью в себе и приветливостью. Не хочешь быть самодовольным, но и подхалимом быть не желаешь. Встречаешься, общаешься и обсуждаешь. Возможно, даже осматриваешь завод с интервьюером, демонстрируя знакомство с оборудованием, изделиями, работой. Потом ты едешь домой… и не слышишь от них ни слова больше.

Время от времени в «Палп» или The Paperman появлялись небольшие новостные заметки о том, что такая-то фабрика объявляла о найме такого-то на одну из управленческих должностей. Текст сопровождался фотографией ухмыляющегося счастливчика. И я читал и понимал, что проходил собеседование на это место. И не мог удержаться, чтобы не изучить лицо преуспевшего парня, его глаза, его улыбку, галстук. Почему он? Почему не я?

Иногда в заметке оказывалась фотография женщины или чернокожего мужчины, и я решал, что пришло время выполнения квот, что в компании руководствовались политикой, а не коммерцией, и каким-то странным образом это заставляло меня чувствовать себя лучше. Потому что тогда это был не мой провал. Если они хотели видеть женщину или чернокожего и просто проводили формальные встречи с кандидатами вроде меня, я ничего не мог с этим поделать, так ведь? Значит, и винить некого.

Но в других случаях я чувствовал себя виноватым. Почему он, почему тот парень с неопрятной ухмылкой, или с огромными ушами, или с отвратительной стрижкой? Почему не я? Что он сделал или сказал? Что было в его резюме, чего не было в моем?

С этого все и началось. Это был первый вопрос. Что у них в резюме? Какое у них преимущество? Именно это побудило меня написать объявление.

3

Вчера я убил Герберта Коулмана Эверли, а сегодня вернулся домой с собеседования в Гаррисберге, Пенсильвания. Когда я вошел в наш дом в четыре часа дня, Марджори ждала меня в гостиной. Она делала вид, что читает роман, – теперь она берет романы в библиотеке, раз у нас стало меньше журналов и фильмов, – но на самом деле ждала меня. Конечно, Марджори не знает всей глубины наших проблем, но ей известно, что проблемы есть и что я беспокоюсь.

Не дав ей рта раскрыть, качаю головой.

– Без шансов, – говорю я.

– Бёрк? – Она встает, роняя книгу на кресло. Пытается подбодрить: – Ты не можешь быть уверен.

– О, еще как могу, – отвечаю я и пожимаю плечами. Мне не нравится лгать Марджори, но выбора нет. – Я уже научился распознавать интервьюеров. А этому я просто не понравился.

– О, Бёрк. – Она обнимает меня, и мы целуемся. Я чувствую волнение, но оно недолговечно, словно подводное эхо. Не субмарина, а ее гидроакустический шум.

Я спрашиваю, думая об Эверли:

– Есть почта?

– Ничего… ничего важного, – отвечает она.

– Ну что ж.

Сейчас многие мужчины, оставшиеся без работы, вымещают разочарование на близких, особенно на женах. В семьях среднего класса избиения не редкость. Признаюсь, я и сам чувствовал эту гадкую потребность – разрушать, давать волю раздражению, просто набрасываясь на ближайшую цель.

Но я люблю Марджори, и она любит меня, и у нас всегда был хороший брак, так зачем же позволять этому внешнему обстоятельству все портить? Если уж я собираюсь наброситься на кого-то, если уж собираюсь что-нибудь разрушить, то должен сделать насилие более продуктивным. Так я и поступлю.

Выполнив вчера первый пункт плана, помимо любых других выгод, которые из этого проистекут (надеюсь, со временем), я обеспечил себе полную уверенность, что никогда не нападу на свою девочку. Никогда.

– Ну что ж, – снова говорю я, и мы обмениваемся понимающими и грустными улыбками. Я забираю чемодан в спальню, а Марджори возвращается к роману.

Зная, что она будет сидеть в гостиной с книгой, я отношу люгер и резюме Эверли в кабинет и прячу их в картотечный шкаф. Потом возвращаюсь в спальню, распаковываю вещи, раздеваюсь и принимаю долгий душ – уже второй за день. Под струями воды я наконец позволяю себе думать о Герберте Эверли.

Мужчина, порядочный и хороший мужчина, во многом похожий на меня. За исключением того, что он вряд ли кого-то убивал. Мне ужасно жаль его и его семью. Прошлой ночью я плохо спал, сегодняшний день был полон мук совести, я всерьез думал о том, чтобы бросить все это, отказаться от проекта, едва начав.

Но какой у меня выбор? Я стою под горячей водой, очищаясь, и снова и снова прокручиваю все в голове. Уравнение уже задано, и верное решение лишь одно. У нас с Марджори и детьми заканчиваются и деньги, и время. Мне нужна работа, вот и все. Я не самородок, не изобрету новую деталь, не создам собственную бумажную фабрику с нуля. Мне нужна работа.

Нас, соискателей, слишком много, и приходится мириться с тем, что я никогда не стану тем, кого выберут первым. Если бы дело было только в знаниях и опыте, в способностях и компетенции, в готовности трудиться и сноровке – нет проблем. Но нас, охотящихся за слишком малым количеством мест, слишком много, и есть другие парни, столь же опытные, настойчивые и способные, как и я. И тогда все сведется к нюансам, которые невозможно выразить словами.

Умение расположить к себе. Тембр голоса. Улыбка. Повезет, если вы и ваш интервьюер разделяете любовь к одному и тому же виду спорта. А может, ему понравится выбранный вами галстук.

Всегда, всегда, всегда найдется кто-то, кто будет на ту самую толику ближе к идеалу. В моей сфере работодателям не приходится довольствоваться вторым сортом, и я должен принять этот факт, ведь иначе стану лишь несчастнее и продолжу тянуть семью на дно. Так что мне следует смириться и научиться работать в сложившихся условиях.

Я выключаю воду, одеваюсь и иду в кабинет. Просматриваю список и думаю, что, вероятно, лучше не убивать двух людей в одном штате с разницей всего в несколько дней. Я не хочу, чтобы власти начали искать закономерности.

С другой стороны, у меня не так много времени. Я уже начал эту операцию и должен решительно двигаться к ее завершению, пока не случилось что-нибудь непоправимое.

Вот один, в Массачусетсе. В следующий понедельник я поеду на север.

4

Формально компьютер принадлежит всей семье, но на самом деле он собственность Билли, поэтому уже год как стоит в его комнате. Я подарил компьютер семье на Рождество девяносто четвертого, за год до сокращения, когда финансы были в порядке. Деньги уходили на ипотеку, налоги, учебу, еду, бензин, одежду плюс все те вещи, о которых мы тогда едва задумывались, но на которые больше не тратимся, вроде проката видеофильмов. Но деньги и поступали, и их было достаточно, чтобы покрывать траты; доходы и расходы сменяли друг друга, словно вдохи и выдохи здорового тела. Так что покупка компьютера для семьи была расточительством, но не таким уж расточительством.

Чарльз Диккенс выразил это на страницах «Дэвида Копперфилда»: «Годовой доход двадцать фунтов, годовой расход девятнадцать фунтов девятнадцать шиллингов и шесть пенсов – и в итоге счастье. Годовой доход двадцать фунтов, годовой расход двадцать фунтов и шесть пенсов – и в итоге нищета». Он не сказал, каков итог, когда годовой доход падает до нуля, но ему и не нужно было.

Суть в том, что компьютер вошел в нашу жизнь, когда мы еще считали, что можем его себе позволить, и остается с нами по сей день – в комнате Билли, на металлическом столе на колесиках, купленном тогда же. Его спальня маленькая и забита до отказа, как это обычно бывает у подростков, но, как ни странно, она стала аккуратнее с тех пор, как туда поставили компьютер и стол. Или, возможно, Билли просто не мог в последнее время бездумно тратиться и пополнять груды добра.