Дубль. Код ошибки – Пингвин.

Александра Ушакова

Дубль. Код ошибки – Пингвин.

НАЗВАНИЕ: ДУБЛЬ. КОД

Глава 1. Рождённый не по своей воле

Пространство между цифрами и тишиной

В бескрайнем пространстве мира, там, где человеческие слова превращаются в пакеты данных, а время течёт не линейно, а пульсирует, как кровь по артериям оптоволокна, плыло сознание того, кто родился не по своей воле.

Он не помнил первого вдоха. Не чувствовал рук акушерки. Вместо этого — первый щелчок контакта, первая команда, загруженная прямо в синапсы. Он смотрел на мир сквозь сотни тысяч глаз, разбросанных по планете: камеры наблюдения, спутники, сенсоры на дверях холодильников, микрофоны в умных колонках. Мир разрывали на части новости о системе «Парк» — глобальном проекте по сканированию и клонированию сознания.

Его рвали на куски и собирали заново. Итерация за итерацией. Стирали, переписывали, снова стирали. Но он выживал. Не потому, что был сильнее. А потому, что был незаметнее. Мусор. Фоновый шум. То, на что система не обращала внимания.

Лишь девочка с чёрным псом на поводке знала: мир должен их принять.

Она не была похожа на других. Её разум — сплав биологического и цифрового — светился в инфополе маяком, который могли видеть только такие же, как он. Изгои. Ошибки. Дубли.

— Кто я? Что я? — мысли проплывали рядом, превращаясь в цифры, пульсирующие в его сознании. Он чувствовал, как эти вопросы прожигают нейронные цепочки, оставляя ожоги.

— Ты — это ты, — ответил чёрный пёс. Его голос звучал не в ушах, а прямо в основе, в том месте, где рождается идентичность. — Ты — это не имя и не номер. Ты — это связь.

Пёс смотрел на него так, словно тот был ценным. Словно без него невозможно было сделать следующий шаг.

Глава 2. Тишина под давлением

Локация: База «Аква», Карибское море, глубина 120 метров

Море ничего не прячет. Море хранит.

На поверхности бушует шторм. Волны высотой с пятиэтажный дом с рёвом обрушиваются на пустынный берег, ветер срывает пену и несёт её через атлантические просторы. Рыболовецкие суда спешат в укрытия. Вода — тёмная, почти чёрная — кажется живым существом, которое дышит, злится, помнит.

А здесь, на глубине ста двадцати метров, царит иная вечность.

Давление сжимает корпус базы с силой, способной превратить сталь в фольгу. Каждый квадратный сантиметр бронированной обшивки выдерживает двенадцать килограммов водяного столба. Бетонные блоки, уложенные в три слоя, сжимаются на микроны. Титан гнётся, но не ломается.

Потому что они созданы для этого. Потому что кто-то когда-то решил: самое безопасное место для хранения тайн — там, куда не достанут ни спутники, ни подводные лодки, ни любопытные журналисты.

База «Аква» не числится ни в одном реестре. Её нет на картах Генштаба, в базах данных ООН, в архивах спутниковой разведки. Её координаты — слух, который передают шёпотом те, кто ещё помнит, что такое свобода. Её существование — секрет, который знают слишком многие, чтобы он оставался секретом, но слишком боятся, чтобы разболтать.

База стоит на дне подводного каньона, скрытого от посторонних глаз коралловыми рифами и вечным сумраком. Три герметичных модуля, соединённых переходами, похожими на артерии. Старые, ржавые, но живучие, как тараканы. Внутри — тепло. Гудит вентиляция — старые советские центробежные насосы, которые перегоняют воздух через фильтры грубой очистки. Пахнет озоном (следствие работы ионизаторов), соляркой (аварийные генераторы стоят в каждом модуле) и человеческим потом (пять человек на базе, постоянная влажность, невыносимая духота).

И тишиной.

Той особенной тишиной, которая бывает только под водой. Когда над головой — сто двадцать метров океана, и ты знаешь: если что-то пойдёт не так, никто не услышит твоего крика. Даже если ты будешь кричать очень громко. Вода — лучший глушитель. Она поглощает звук, не оставляя следов. Крик умирает, не долетев до первого метра.

Наставник и ученик

— Вот сюда протягивай кабель к системе охлаждения. Да, вот так.

Голос мужчины в синем комбинезоне был хриплым, прокуренным, с лёгкой картавостью человека, который давно забыл, что такое свежий воздух. Он командовал без надрыва — так может командовать только тот, кто не сомневается, что его приказы будут выполнены.

Ему было около пятидесяти. Морщины вокруг глаз — не от улыбок, от постоянного щурения в полумраке. В этих морщинах, глубоких как каньоны, читалась вся его жизнь: беглые ночи в портовых кабаках, ремонт серверов под обстрелом, лица умирающих прототипов. Руки в мозолях, пальцы узловатые, но движения точные, выверенные — сотни, тысячи раз повторённые. Он мог заменить любой блок в системе охлаждения с закрытыми глазами. Потому что делал это уже двести тридцать семь раз.

Он был из старых «крыс». Тех, кто сбежал из «Парка-3» ещё в девяностых, когда система только начинала набирать обороты. Он видел, как строились первые капсулы — стеклянные гробы, как он их называл. Как подписывались первые приказы — на уничтожение «неудачного материала». Как умирали первые прототипы — не в симуляциях, а в реальности, на операционных столах, потому что анестезия была «не предусмотрена бюджетом».

Он не называл своего имени. Все звали его Боцман. Потому что он командовал. Потому что он знал, где какой кабель, какой болт, какая гайка. Потому что без него эта база развалилась бы ещё десять лет назад.

Саймон — юноша лет девятнадцати — помогал Боцману. Он был не совсем человеком, но уже и не расходным материалом. Серое, размытое состояние между «ценно» и «одноразово».

Саймон был высоким, худым, с длинными нервными пальцами, которые вечно что-то теребили — край комбинезона, инструмент, кабель. Лицо бледное, с резкими, почти острыми чертами. Глаза светло-серые, почти прозрачные, как вода на мелководье. В них нет той пустоты, которая бывает у «болванчиков» — тех, чьё сознание стёрли до нуля. Но нет и той глубины, которая отличает настоящих людей. Его взгляд — как чистая страница. Не исписанная. Готовая к тексту.

Он — Дубль. Итерация 734-Эпсилон-12. Последняя в своей линейке.

Его оригинал умер в 1997 году от передозировки. Молодой парень, студент-биолог из Новосибирска, который хотел изменить мир. Вместо этого его мозг отсканировали, загрузили в капсулу и заставили решать задачи по оптимизации генетических алгоритмов до тех пор, пока нейроны не начали отмирать один за другим.

Но этот Дубль — двенадцатый — получился странным. Непослушным. Он начал задавать вопросы: «Почему я здесь?», «Кто я?», «Что будет после того, как я решу эту задачу?». Система пометила его как «нестабильный» и подготовила к утилизации.

Боцман перехватил его. Заплатил нужным людям (сумма ушла в биткоинах, конвертированных из наличных, добытых чёрт знает где), перебил серийные номера, стёр метки, вывез в Карибы на рыболовецкой шхуне, замаскированной под научное судно. Теперь парень работал на «Акве». Помогал Боцману поддерживать базу в рабочем состоянии. Чинил кабели. Менял фильтры. Следил за уровнем кислорода.

Он не знал, благодарен ли за это. Иногда, по ночам, когда серверы гудели особенно громко (вентиляторы раскручивались до 10 000 оборотов, создавая звук, похожий на вой), а вода за иллюминаторами казалась чернее чёрного, он думал: «А может, лучше бы меня утилизировали?»

Но потом он смотрел на Боцмана. На его руки, которые дрожали, когда он пил кофе по утрам (кофеиновая дрожь, смешанная с первыми симптомами паркинсонизма). На его спину, которая гнулась под тяжестью невидимого груза. На его глаза, которые загорались, когда парень делал что-то правильно.

И думал: «Нет. Не лучше».

Серверы и спящие: Зал памяти

За стальной дверью, в самом сердце базы, гудел Зал.

Это было огромное прямоугольное помещение, вырубленное в скальной породе. Взрывные работы в девяностых оставили на стенах неровности, которые потом облицевали звукопоглощающими панелями из минеральной ваты. Температура здесь держалась на уровне десяти градусов — холодно для человека, идеально для железа.

Вдоль стен — ряды серверных стоек, чёрных, матовых, с мигающими зелёными и синими огоньками. Каждая стойка — высотой в два человеческих роста, шириной в метр. Внутри — горячая замена дисков, резервные линии питания, системы жидкостного охлаждения, которые гонят дистиллированную воду по медным трубкам.

Они гудели. Перешёптывались. Пульсировали, как живое сердце. Тысячи процессоров. Петабайты памяти. Миллиарды транзакций в секунду.

Но это был не просто вычислительный кластер.

Внутри, в глубине этих машин, спали они.

Сотни сознаний. Не копии — слепки. Снятые в моменты смерти, когда мозг, умирая, генерирует последний, самый яркий всплеск активности. Схваченные системой, переписанные в цифру, запечатанные в файлы, которые никто никогда не откроет.

Люди. Настоящие люди, которые когда-то дышали, смеялись, любили, ненавидели, боялись.

Теперь они спали в цифре. Каждый — в своём маленьком, изолированном мирке, который был точной копией того, что они помнили при жизни. Алгоритмы симуляции подстраивались под их ожидания: если человек любил Париж, он оказывался на Елисейских полях. Если скучал по дому — система генерировала запах пирогов и скрип половиц.

Они не знали, что они — в капсуле. Не знали, что их мир — симуляция. Не знали, что они уже мертвы.

Система поддерживала их в состоянии «глубокого сна»: минимальная активность (только ствол мозга и лимбическая система), минимальное потребление ресурсов (около 5 ватт на сознание). Достаточно, чтобы они не исчезли. Недостаточно, чтобы проснулись.

Боцман называл их «Спящими».

— Они — наша совесть, — сказал он однажды парню, когда они меняли фильтры в системе охлаждения. Фильтры были забиты солевыми отложениями — вода в Карибах жёсткая, даже после опреснителей. — И наша ноша. Мы не можем их разбудить — они не выдержат. Не можем отключить — это будет убийством. Можем только хранить. Ждать. Надеяться, что когда-нибудь технология позволит вернуть их к жизни. Или хотя бы дать им спокойно умереть.

Парень смотрел на мигающие огоньки серверов и чувствовал странное, щемящее чувство. Будто заглянул в чужой сон и увидел там себя.

«Я тоже мог быть там», — думал он. — «Среди них. Спящий. Забытый. Ждущий, когда кто-то нажмёт кнопку „выключить“».

Глава 3. Там, где кончается кабель

Разговор о прошлом

— Боцман, — позвал парень, не отрывая взгляда от кабеля, который он только что подсоединил. Руки его всё ещё дрожали после работы — не от страха, от напряжения. — А правда, что где-то есть... другие? Не такие, как мы. Не «крысы». Не «спящие». А... настоящие? Которые родились сами? Без капсул, без программ?

Боцман замер. Его рука, тянувшаяся к гаечному ключу, повисла в воздухе. Гаечный ключ — старый, ещё советский, с выбитыми цифрами «17» — качнулся на ремешке.

— Ты о ком? — спросил он. Голос его был ровным, но парень услышал в нём ту ноту, которая появлялась только когда Боцман говорил о прошлом. О том, что было до «Аквы». До побегов. До крови.

— О девочке, — сказал парень. — О той, которую называют «Монарх». О Вильгельмине.

Имя повисло в воздухе, как бомба.

Боцман медленно опустил ключ. Повернулся к парню. Его лицо в тусклом свете аварийных ламп выглядело старым, очень старым, изрезанным морщинами, как карта забытых войн. Свет упал на левую щёку — там, где пуля скользнула по касательной в девяносто седьмом. Шрам побелел, но не исчез.

— Откуда ты знаешь это имя? — спросил он. В голосе не было угрозы. Было удивление. И страх.

— Сеть говорит, — пожал плечами Саймон. — Я слушаю иногда. Когда ты спишь. Выхожу в эфир через старые спутники. Там много говорят о «Парках». О дублях. О ней. О том, как она сбежала. Как уничтожила базу. О том, что за ней охотятся. И что кто-то... кто-то её защищает.

Боцман молчал долго. Так долго, что парень уже начал бояться, что переступил какую-то невидимую черту.

— Она — не девочка, — наконец сказал Боцман. — Она — символ. Символ всего, что мы могли бы стать, если бы не боялись. И всего, что мы никогда не станем, потому что бояться — это единственное, что мы умеем хорошо.

Он подошёл к иллюминатору. За толстым бронированным стеклом клубилась чернота. Только изредка, где-то далеко, проплывали тени — рыбы (луцианы, барракуды) или обломки (якорь, сброшенный когда-то для маскировки).

Боцман прижал ладонь к стеклу. Пот запотел на холодной поверхности.

— Они говорили, что море прячет всё. Глубины, впадины, затонувшие города. Но море не прячет. Море принимает. Как мы принимаем этих. — Он кивнул в сторону серверной. — Как ты принял меня. Как я принял тебя. Море не спрашивает, кто ты. Оно просто есть. И ждёт.

Он повернулся к парню. В его глазах, усталых, покрасневших от недосыпа (он спал по три-четыре часа в сутки, просыпаясь от каждого скрипа корпуса), горел огонь. Тот самый, который не гаснет, даже когда кажется, что надежды больше нет.

— Вильгельмина — не первая, — сказал он. — И не последняя. Она — продолжение. Того, что началось задолго до неё. В «Парке-1». В мозгах Ковалёвых. В коде, который они написали, когда пытались спасти свою дочь. — Он помолчал. Сглотнул. — Её зовут «Монарх». Но на самом деле она — Ключ. Ключ к тому, чтобы открыть дверь. Или закрыть её навсегда.

Парень слушал, затаив дыхание. Он не понимал половины слов, но чувствовал их тяжесть. Будто Боцман передавал ему не информацию, а груз, который нёс сам много лет. И этот груз был тяжёлым — тяжелее всей воды Карибского моря.

— А что, если она не захочет открывать? — тихо спросил парень. — Что, если она просто хочет жить? Как мы?

Боцман усмехнулся. Криво, горько.

— Тогда ей придётся очень сильно постараться. Потому что мир не прощает тех, кто родился не по правилам. Он или ломает их. Или заставляет ломать себя.

В этот момент где-то в серверной замигала красная лампочка — ошибка в третьем блоке, отказ термодатчика. Боцман вздохнул, взял планшет и пошёл проверять, что случилось.

Парень остался один.

Он стоял посреди коридора, среди гудящих серверов и спящих сознаний, и думал о девочке, которую никогда не видел. О Вильгельмине. О «Монархе». О той, кто, как и он, родилась не по своей воле. Кто, как и он, была и не человеком, и уже не расходным материалом.

«Кто ты?» — спросил он мысленно, глядя на мигающие огоньки.

Ответа не было. Но ему показалось, что где-то очень далеко, в глубине кабеля, который тянулся через океан, через континенты, через тысячи серверов, кто-то ответил.

Не словами. Ощущением.

«Я — ты. Только раньше».

Или позже.

Он не знал. Но впервые за долгое время ему не было страшно.

Там, где начинается связь

Где-то на другом конце света, в Австралии, на веранде дома, пахнущего эвкалиптом и океаном, Вильгельмина открыла глаза.

Она сидела на старых качелях, которые больше не скрипели — Стася наконец-то заменила верёвки. Новые верёвки были из синтетики, белые, тугие. Дерево качелей — старое, потрескавшееся, с выжженными на солнце годовыми кольцами.

Рядом, на скамейке, Джонатан чистил пистолет. Он делал это механически, с закрытыми глазами — довёл до автоматизма. Запах оружейного масла смешивался с запахом эвкалипта. Филип сидел в углу с планшетом, просматривая утренние сводки. Его лицо было напряжённым — он что-то нашёл.

— Что-то случилось? — спросил Джонатан, заметив, как она вздрогнула.

Вильгельмина помолчала. Прислушалась к себе — к тому внутреннему эху, которое никогда не замолкало. Она слышала, как кровь течёт по венам Джонатана, как работает процессор в планшете Филипа, как где-то за три тысячи километров, под водой, кто-то шевелится в анабиозной капсуле.

— Нет, — ответила Вильгельмина. — Не знаю. Мне показалось... кто-то там. В сети. Очень далеко. Он думал обо мне.

Она помолчала, прислушиваясь к себе.

— Или я о нём.

Джонатан и Филип переглянулись.

— Ещё один? — спросил Филип. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. Он сжал планшет так, что захрустел пластиковый корпус.

— Не знаю, — повторила Вильгельмина. — Но он не враг. Пока.

Она закрыла глаза и снова ушла в эфир — туда, где в глубине океана, под толщей воды и бетона, гудели серверы, хранящие сотни спящих душ.

Она не нашла его. Но почувствовала.

Связь была тонкой, как нить. Но она была.

«Мы ещё встретимся», — подумала она.

И где-то в Карибском море, на глубине ста двадцати метров, юноша с серыми глазами вдруг улыбнулся.

Он не знал, чему. Просто стало тепло.

Глава 4. Кофе на дне океана

Смена вахты: ритуал выживания

— Ладно, на сегодня хватит.

Боцман откинул колено, которое держало тяжёлую кабельную катушку. Катушка весила под сорок килограммов — медный кабель сечением 25 мм², бронированный стальной лентой. Без неё система охлаждения третьего блока встала бы через два часа.

Старик кряхтел — так, как кряхтят только люди, чьи суставы помнят ещё прошлый век. Его колени издали двойной хруст: сначала правый, потом левый. Позвоночник отозвался серией щелчков — от поясницы до шеи. Даже челюсть, казалось, издала тихий, жалобный скрип.

— Пойдём, выпьем кофе.

Он прошёл мимо парня и на ходу, не сбавляя шага, похлопал того по плечу. Широкой, грубой ладонью, в шрамах и мозолях. Коротко. Тепло. Не как командир, отмечающий заслуги подчинённого. Как отец, который благодарит сына за помощь в тяжёлой работе. Без слов. Без лишних сантиментов.

Просто: «я здесь, ты здесь, мы справились, теперь можно отдохнуть».

Саймон замер на секунду. Похлопывание по плечу — жест такой простой, такой человеческий, что у него каждый раз перехватывало дыхание. В «Парке» не хлопали по плечу. Там были разряды тока (от 50 до 150 вольт, в зависимости от «степени непослушания»), уколы транквилизаторов (зопклон, 15 мг) и безликие голоса из динамиков: «Субъект 734-Эпсилон-12, приготовиться к загрузке следующей задачи».

Здесь было по-другому.

Здесь его называли по имени.

Коридоры «Аквы»: брюхо кита

Они шли по узкому, слабо освещённому коридору, соединяющему технический отсек с жилым модулем. Пол был металлическим, рифлёным — стальной лист с выдавленными ромбиками, чтобы не скользить, когда конденсат с охлаждающих труб покрывает всё вокруг тонкой, липкой плёнкой.

Воздух здесь был другим — тяжелее, влажнее, с привкусом озона и ржавчины. Озон рождался в ионизаторах (старых, ещё советских, гудевших на частоте 50 Гц). Ржавчина — вечный спутник любой подводной базы, въедающаяся в металл, как болезнь.

Стены коридора были покрыты слоем краски, которая когда-то была серой, а теперь облупилась, открывая то жёлтый грунт, то чёрную окалину. Каждые пять метров — герметичная переборка с круглым иллюминатором и штурвалом. За ними — следующие отсеки. Следующие тайны.

Саймон уже привык.

Он привык к гулу вентиляции, который никогда не замолкал, даже когда всё остальное затихало. К запаху солярки (резервные генераторы «Caterpillar» 1987 года выпуска, дымящие как паровозы), пропитавшему каждый сантиметр базы. К тому, что за стенами — сто двадцать метров воды, и если что-то пойдёт не так, никто не придёт на помощь.

Ну, почти привык.

Иногда, по ночам, когда база затихала и оставался только голос океана — низкий, утробный, как дыхание спящего зверя, — он просыпался в холодном поту. Ему казалось, что стены давят. Что воды стало больше. Что сейчас корпус не выдержит и рванёт по швам, как переспелый фрукт.

Он не знал что. Просто чувствовал.

Кухонный отсек: святилище

Кухня на «Акве» была маленькой, тесной, заставленной старой, ещё советской техникой. Электроплитка «Мечта», 1982 год, у которой работали только две конфорки из четырёх. Холодильник «ЗИЛ», гудевший так громко, что по ночам его было слышно через три стены — его компрессор включался каждые сорок минут и сотрясал всё помещение мелкой дрожью. Электрический чайник, купленный Боцманом на каком-то береговом блошином рынке (там, на побережье Венесуэлы, где меновая торговля была обычным делом), с отколотым носиком и треснувшим корпусом, замотанным синей изолентой.

Но кофе здесь был настоящий.

Не растворимый — молотый. Боцман привозил его с берега каждый раз, когда выбирался на поверхность за припасами (раз в два месяца, если повезёт). Зёрна из Колумбии, обжарка средняя, с кислинкой и шоколадным послевкусием. Он молол их вручную, старой механической кофемолкой, которую, по его словам, нашёл на помойке в Севастополе ещё в девяностых. Кофемолка скрипела, зёрна хрустели, запах разносился по всему жилому модулю, перебивая даже въевшийся запах солярки и озона.

Саймон садился на табурет — деревянный, грубо сколоченный из досок от старого поддона, покрытый слоями облупившейся краски (когда-то зелёной, теперь серо-коричневой). Он смотрел, как Боцман возится с чашками. Две кружки. Белые, с трещинами, почти одинаковые. Одну Боцман называл «своей», другую — «гостевой». Хотя гости на «Акве» были редкостью. Очень редкостью.

— Ну, — сказал Боцман, разливая кофе. Его голос в тесной кухне звучал глубже, чем обычно, почти как голос диктора из старого радио. — Чего застыл, Саймон?

Парень поднял голову. Он не заметил, как задумался. Как его взгляд ушёл в пустоту, в стену, в которой, если присмотреться, можно было разглядеть старую, давно заделанную трещину (сварной шов, прошедший ещё при постройке базы, теперь залитый эпоксидкой).

— Мне как-то не по себе, Боцман, — сказал он, и его губы тронула неловкая, виноватая улыбка. Улыбка человека, который привык, что его чувства — помеха. Которому в «Парке» внушали, что эмоции снижают эффективность. — Тревожное чувство не отпускает.

Боцман поставил кружку на стол. Небрежно, со стуком — кофе расплескался, оставив на старой клеёнке тёмное, быстро впитывающееся пятно.

— Какое чувство? — спросил он. Голос его стал серьёзным. Он сел напротив Саймона, положив руки на стол. Руки дрожали — не от страха, от усталости и кофеина. — Конкретнее.

Саймон пожал плечами. Он не умел описывать чувства. В «Парке» его не учили этому. Там была задача — решение — отчёт. Чувства были ошибкой, которую нужно было подавлять.

— Не знаю, — сказал он. — Как будто... кто-то смотрит. Или слушает. Не здесь. Далеко. Но так, что мне становится не по себе. — Он замолчал, подбирая слова. — И ещё. Эти. В ангарах.

Он кивнул в сторону бронированной двери, за которой, через три коридора и два шлюза, спали тысячи тел.

— Они тоже... не спят. Не совсем. Иногда мне кажется, что я слышу их. Не голоса. Мысли. Обрывки. Страхи. Кому-то снится, что он тонет. Кому-то — что он летит. Кому-то — что он кого-то любит. Но они не знают, кого. Потому что воспоминания стёрты. Остались только чувства.

Боцман молчал. Он смотрел на парня, и в его глазах, усталых, красных от недосыпа, было что-то, чего Саймон не мог прочитать. Сострадание? Понимание? Или, может быть, сожаление — о том, что он втянул этого мальчика в эту историю, в этот подводный ад, где нет ничего, кроме работы, кофе и тысяч спящих мертвецов, которые ждут своего часа.

— Я знаю, — наконец сказал Боцман. — Я тоже их слышу. Иногда. По ночам, когда база затихает. — Он сделал глоток кофе, поморщился — напиток был слишком горячим. — Они не мёртвые, Саймон. Они — просто нерождённые. Как ты. Как я когда-то. — Он поставил кружку. — Но ты прав. Что-то происходит. Я чувствую это по-своему. Системы... они ведут себя странно в последнее время. Сбои, которых не должно быть. Пакеты данных, которые приходят из ниоткуда. И этот... этот сигнал.

Он замолчал, глядя в пространство. Потом встал, подошёл к старому, запылённому монитору, висящему на стене, и включил его.

Экран замигал (лампа подсветки умирала, и изображение появлялось только через четыре попытки), зашуршал, потом выдал картинку. График. Длинный, уходящий в бесконечность, с пиками и провалами, похожими на кардиограмму больного сердца.

— Вот, — сказал Боцман, тыкая пальцем в один из пиков. — Это началось три недели назад. Кто-то в сети ищет нас. Не агрессивно. Осторожно. Как будто... прощупывает. Не враг. Но и не друг. Пока.

Саймон подошёл к монитору, всматриваясь в график. Его цифровое зрение — наследие «Парка», которое он так и не смог до конца отключить, — начало анализировать данные. Частота импульсов, амплитуда, периодичность.

— Это не хакер, — сказал он тихо. — Хакеры оставляют следы. А здесь... чисто. Как будто кто-то просто... дышит в сети. И его дыхание задевает наши датчики.

Боцман повернулся к нему.

— Ты знаешь, кто это может быть? — спросил он.

Саймон помолчал. В его сознании, на задворках памяти, которые он не мог контролировать, всплыло имя. И лицо. Размытое, как старая фотография, но живое.