Цветок в книге

Олли Эш

Цветок в книге

Глава 1. Беседка

Имение Гордеевых, лето 182... года

Лето в тот год выдалось душным, и даже к вечеру каменные стены усадьбы не остывали, дышали в лицо сухим жаром, точно печь. В большой зале, где давали званый ужин, горели сотни свечей, и от их живого, дрожащего пламени духота делалась и вовсе невыносимой. Платье было хоть выжимай.

Нина сидела на дальнем конце стола, рядом с гувернанткой, и честно пыталась делать вид, что внимательно слушает наставления взрослых. Получалось скверно. Ей только недавно позволили оставаться на приёмах дольше обычного — жест высокой родительской милости, — но вместо радости она ощущала лишь скуку пополам с неудобством. Парадное платье из розового муслина, которое так нравилось ей дома перед зеркалом, теперь кололось и казалось ужасно тесным. В корсет ей, слава богу, ещё не затягивали, но лента под грудью была завязана слишком туго, и Нина то и дело незаметно пыталась её ослабить.

Она украдкой глянула туда, где сидел Алексей Вербенский. Его посадили через два стула от отца. В свои двенадцать он уже держался по-взрослому: прямая спина, серьёзное выражение на красивом, чуть скуластом лице. Он слушал какого-то пожилого господина с орденом и даже не вертел головой по сторонам, как сделал бы любой другой мальчишка.

— Скука смертная, — прошептала Нина одними губами, ни к кому не обращаясь.

Гувернантка мадемуазель Лоран сделала строгое лицо и прижала палец к губам. Нина вздохнула и уставилась в тарелку с нетронутым десертом. Клубничное безе выглядело так, словно его тоже утомила духота.

Взрослые тем временем заговорили о земельных наделах, и Нина поняла: если она просидит здесь ещё хоть минуту, то просто уснёт лицом в скатерть. Будет страшный позор, маменька расстроится, а отец потом три дня станет поджимать губы при взгляде на неё — это было его обычное наказание, и Нина боялась его куда больше, чем крика.

Она осторожно сползла со стула. Мадемуазель Лоран как раз отвлеклась — беседовала с соседкой, — и Нина, пригибаясь, как заправский индеец из книжки про американские колонии, проскользнула вдоль стены к двери, ведущей на боковую лестницу.

В коридоре было темно и прохладно. Она перевела дух и уже хотела бежать в детскую, когда услышала за спиной быстрые шаги. Обернулась — и сердце ёкнуло.

Алексей.

Он тоже сбежал. И вид у него был какой-то заговорщицкий.

— Ты куда? — шёпотом спросил он, хотя никто их тут не мог услышать.

— Куда угодно, лишь бы подальше. А ты?

— Туда же, — он коротко усмехнулся. — Пойдём в сад. Там сейчас никого.

Ни одного взрослого рядом, только Алексей, протягивающий ей руку, и тёмное окно в конце коридора, за которым стрекотали поздние цикады. Нина ни секунды не колебалась.

Они выскользнули через боковую дверь в сад.

Здесь дышалось совершенно иначе. Ночной воздух пах сиренью и влажной землёй, где-то журчала вода в фонтане, а небо над головой было бархатно-синим, и первые звёзды уже прокололи его золотыми булавками. Дорожка из белого гравия мягко хрустела под каблучками. Свет из окон зала падал на газон длинными тёплыми полосами, и в этих полосах серебрились мотыльки.

— Сюда, — Алексей потянул её за руку.

Беседка стояла в глубине сада, там, где заканчивались стриженые кусты и начиналась дикая сирень. Старая, деревянная, вся увитая плетистыми розами, которые цвели сейчас так буйно, что почти скрывали резные опоры. В темноте белые цветы светились, точно фарфоровые.

Они забрались внутрь. Отсюда, если чуть отодвинуть ветку, была видна бальная зала — ярко освещённый прямоугольник, в котором двигались тени. Взрослые как раз вышли из-за стола и теперь танцевали. Музыка доносилась сюда приглушённо, словно сквозь вату, и оттого казалась особенно прекрасной.

Нина, запыхавшись, села на скамейку. Алексей устроился рядом. Какое-то время они молчали, глядя на далёкие силуэты.

— Смотри, — вдруг сказал он, указывая на окна. — Вон твоя матушка танцует с твоим отцом.

И правда: в окне мелькнул бирюзовый шлейф платья госпожи Гордеевой и тёмно-зелёный сюртук. Родители кружились медленно, церемонно, точно на шахматной доске.

— Красиво, — прошептала Нина.

— Скукотища, — передразнил её Алексей, но беззлобно. — Когда я вырасту, на первом балу приглашу на танец только тебя.

Нина повернула голову. В полумраке лицо его казалось совсем взрослым — тени легли на скулы, глаза блестели.

— Обещаешь?

— Обещаю.

У него был серьёзный голос. Такой, каким дают слово офицеры перед дуэлью, а не мальчишки в летнем саду. Нина вдруг ощутила, как внутри что-то замерло — тёплое, хрупкое и совершенно новое. Будто бабочка проснулась под рёбрами.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом Нина, движимая порывом, который сама не смогла бы объяснить, наклонилась и быстро поцеловала его в щёку. Губы обожгло о смуглую, горячую от летнего воздуха кожу. Пахло от него ромашкой и свежестью.

— Ты чего? — он отпрянул, но скорее удивлённо, чем сердито.

Она залилась краской — хорошо, что в темноте не видно.

— Ничего. Просто так.

Алексей потрогал щёку, словно проверяя, не осталось ли там мокрого следа.

— Девчонки странные, — изрёк он философски.

Нина фыркнула и тряхнула головой. Глупая выходка, конечно. Но сердце колотилось быстро-быстро. И ей вдруг захотелось быть смелой — до конца, раз уж они всё равно нарушили все мыслимые приличия.

— Когда ты сделаешь мне предложение, мы поцелуемся по-настоящему, — сказала она громче, чем собиралась. — Как взрослые.

Алексей уставился на неё. Она думала, он засмеётся, но он не засмеялся. Только взгляд стал каким-то новым — будто он впервые увидел перед собой не просто соседскую девчонку, с которой можно бегать наперегонки и дразниться, а кого-то ещё.

— По-настоящему, — повторил он медленно.

— Да. Это мое обещание.

Он ничего не ответил, только протянул руку к кусту роз, обвивавшему вход в беседку, и отыскал маленький, ещё не до конца распустившийся бутон. Сорвал осторожно, боясь уколоться. Белые лепестки были плотно скручены, но уже источали слабый, горьковато-сладкий аромат.

— Вот, — он вложил цветок ей в ладонь. Пальцы у него были тёплые и сухие. — Это залог. Сохрани, чтобы не забыла.

— Я никогда не забуду.

— Всё равно сохрани. Пока ты верна своему обещанию.

Она кивнула и бережно, двумя пальцами, завернула цветок в носовой платок.

— Я положу его в любимую книгу, — пообещала она. — Там он не пропадёт.

Из залы донеслись звуки нового танца — кажется, мазурки. Нина посмотрела на освещённые окна и вдруг подумала, что этот вечер — не просто скучный приём. Он особенный. Сегодня что-то изменилось в мире, и мир ещё не знает об этом, но она знает. И Алексей знает.

— Надо возвращаться, — сказал он нехотя. — Скоро хватятся.

— Ещё минуту, — попросила она.

Он не возражал. Они сидели плечом к плечу в старой беседке, в темноте и прохладе, и смотрели, как в золотом прямоугольнике окна кружатся тени. Сирень пахла так сильно, что кружилась голова. Мазурка закончилась, и начался вальс.

Нина зажала платок с цветком в кулаке. Если сильно зажмуриться, можно представить, как через несколько лет они с Алексеем будут вот так же стоять в бальной зале, а взрослые станут шептаться: «Смотрите, какая пара, как они счастливы». И он подаст ей руку — на виду у всех, не прячась, — и они закружатся под музыку, а белое платье, которое ей непременно сошьют, взлетит колоколом...

— Нина, — позвал Алексей тихо.

Она открыла глаза.

— Ты точно не забудешь? — спросил он и вдруг посмотрел на неё слишком серьёзно для двенадцатилетнего мальчика. Так смотрят, когда хотят убедиться, что тебе не приснилось то, что случилось наяву.

— Не забуду, — сказала она.

И не соврала. Она запомнила каждую секунду этой ночи: запах сирени, стрекот цикад, шершавое дерево скамейки под ладонями, тепло его пальцев и хрупкую тяжесть белого бутона в платке.

Глава 2. Первый бал

Пять лет спустя

— Стойте смирно, барышня! И не дышите. Не дышите же, ради всего святого.

Нина замерла. Горничная затягивала шнуровку на её новом бальном платье. Оно было белое, с серебристой вышивкой по подолу, похожей на морозные узоры. Платье было до того прекрасным, что у Нины перехватывало дыхание каждый раз, когда она видела его на вешалке. Теперь же, когда оно окутало её с головы до пят, она чувствовала себя и вовсе существом из иного мира — не девочкой-подростком, а той, кто вот-вот переступит невидимую черту взрослости.

— Готово, — выдохнула горничная, отступая. — Можете дышать. Только осторожно.

Нина осторожно вдохнула и повернулась к зеркалу. Оттуда на неё глядела высокая стройная девушка с причёской, уложенной короной на затылке — маменька настояла, чтобы непременно короной, — и с румянцем, который не нуждался ни в каких притираниях. Щёки горели и так.

— Ну вот, — прошептала она своему отражению. — Сегодня.

Пять лет миновали с того летнего вечера в беседке. Пять долгих лет, за которые она сто раз мысленно переживала тот разговор, тот поцелуй в щёку и белый бутон, спрятанный между страниц любимой книги. Цветок высох, стал хрупким и полупрозрачным, но пахнуть не перестал — или ей просто казалось, что она помнит запах.

Алексей вырос, возмужал и теперь носил мундир, хотя пока ещё не офицерский. Их семьи по-прежнему дружили, и хотя официального предложения он пока не делал, все вокруг — и родители, и соседи, и даже прислуга — говорили о будущем браке как о деле давно решённом. Нина привыкла к этой мысли, срослась с нею. И ждала. Ждала терпеливо и радостно, как ждут Рождества: знаешь, что праздник наступит непременно, нужно лишь немного потерпеть.

Сегодня Алексей обещал быть на балу. Сегодня он должен был официально объявить об их помолвке. А значит они станцуют свой первый взрослый танец — на виду у всех.

Сердце стучало как перепуганная птица.

В дверь постучали. Вошла маменька, уже одетая в бирюзовый бархат, любимый цвет. Такой она и запомнилась Нине по тому давнему вечеру. Только теперь, если приглядеться, у глаз её наметились тонкие лучики морщин, а в волосах, убранных жемчужными шпильками, серебрилось несколько седых прядей.

— Ты готова? — маменька окинула её внимательным взглядом и вдруг улыбнулась. Не светской, дежурной улыбкой, а тёплой и даже чуть грустной. — Совсем взрослая. Помню, как ты босиком по лужам бегала и платье рвала, а теперь...

— Мам, — Нина зарумянилась ещё сильнее. — Перестань.

— А что? Имею право.

Она поправила на дочери подвеску с крошечным брильянтом. Подарок отца на пятнадцатый день рождения. А потом обняла её, чего не делала давно, потому что Нина считалась уже барышней и лишние нежности в семье были не в ходу.

— Помни: ты — Гордеева, — сказала мать тихо. — Держи спину ровно и никому не показывай, что волнуешься. Даже если сердце выскакивает.

— Оно выскакивает, — призналась Нина.

— В твоём возрасте так и должно быть. Поехали.

Экипаж мягко катил по укатанной зимней дороге. За окнами мелькали припорошенные снегом поля, чёрные стволы дубов, далёкие огоньки деревни. Нина сидела, прижавшись плечом к плечу матери, и молчала.

Поместье Вербенских встретило их светом ярких огней. Дом сиял, точно новогодняя игрушка: в каждом окне горели свечи, парадное крыльцо было увито еловыми гирляндами, и даже старые каменные вазоны украсили можжевеловыми ветками. Подъездная аллея была забита каретами, сани то и дело подъезжали, высаживая гостей, закутанных в меха.

В вестибюле их встретил шум, тепло и запах хвои. Сразу стало ясно: бал будет пышным, куда пышнее обычных уездных приёмов. Старшие Вербенские явно давали его неспроста — и у Нины перехватило дух от догадки. Сегодня. Точно сегодня.

Она вошла в залу и на минуту замерла.

Там уже танцевали. Оркестр — настоящий, из двенадцати музыкантов, — играл что-то плавное и торжественное. Под высоким потолком плыли гирлянды из омелы и лавра. Дамы в светлых платьях кружились с кавалерами в мундирах и фраках, сверкали эполеты, колыхались веера. И Нина вдруг ясно представила, как через несколько минут Алексей подаст ей руку, и они войдут в этот сияющий круг, и музыка подхватит их...

— Нина Александровна, вы ли это? — раздался рядом весёлый голос.

Она обернулась. Подпоручик Долгорукий, приятель Алексея, с которым они виделись прошлым летом, улыбался ей, сверкая белозубой улыбкой.

— Здравствуйте, Николай Петрович.

— Здравствуйте. А я гляжу и глазам не верю: совсем невеста. — Он подмигнул, и Нина смутилась. — А Вербенский-то наш где? Что ж он такую красавицу одну оставил?

— Я как раз его ищу, — сказала она, оглядывая зал. — Вы не видели Алексея?

Долгорукий отчего-то смутился. Бросил взгляд куда-то в сторону высоких окон, завешенных тяжёлым бархатом.

— Кажется, он выходил на воздух, — сказал он неопределённо. — На балкон. Там... душно ему стало.

— Благодарю.

Нина направилась в ту сторону. Идти пришлось долго — гости теснились, кто-то окликал её, с кем-то она раскланивалась, но все лица сливались в одно пёстрое пятно. Она не замечала никого.

Балконная дверь была приоткрыта — узкая полоска зимней стужи вползала в залу, заставляя свечи дрожать. Нина поёжилась и выскользнула наружу.

Сначала она ничего не увидела. Только тьму и звёзды.

Балкон был длинным, опоясывал угол дома, и фонари сюда не добивали. Ветер дунул в лицо колючей снежной крошкой. Нина зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, различила в темноте две фигуры.

Одна — высокая, в мундире, смутно знакомая. Плечи, разворот головы — она узнала бы его в любой темноте. Алексей.

Вторая фигура была тоньше, меньше, в светлом платье, которое в темноте казалось серебристым. Девушка.

Нина открыла было рот, чтобы окликнуть, но в этот миг незнакомка приподнялась на цыпочки, обвила Алексея руками за шею и притянула к себе. Их силуэты слились.

Ветер пронёсся по балкону, взметнул снежную пыль. Нина стояла не дыша. Она видела только его спину, видела, как чужая рука скользнула по его затылку.

В ушах зазвенело.

Где-то в зале грянул новый танец — мазурка, весёлая, искристая. Нина попятилась, нашарила за спиной дверную ручку, скользнула обратно в залу, в свет и духоту.

Музыка гремела. Пары кружились.

А она всё стояла у двери и не могла отвести взгляд от приоткрытой балконной створки, за которой её детство только что кончилось.

Глава 3. Балкон

Десятью минутами ранее

Зимний воздух пах железом и морозом. Снег лежал на каменных перилах балкона тонким пушистым слоем, и от каждого движения тени внизу, в саду, он осыпался бесшумной пылью.

Алексей стоял, опершись на балюстраду, и смотрел в темноту. В зале только что закончили контрданс, и теперь музыканты настраивали инструменты перед вальсом. Ему нужно было возвращаться. Там ждала Нина — он знал это, представлял из встречу с самого утра, с той минуты, как надел парадный мундир. Сегодня вечером он намеревался сделать то, чего от него ждали пять лет: объявить помолвку официально.

При мысли о Нине внутри потеплело. Она, конечно, уже там, в зале. Наверное, стоит у колонны, вытянувшись стрункой, и ищет его глазами. Бледно-розовая, взволнованная, с ямочкой на подбородке, которая появляется, когда она силится не улыбаться. Ей пятнадцать — совсем взрослая. Он помнил, как пять лет назад в беседке она, смешная и храбрая, чмокнула его в щёку и обещала поцеловать «по-настоящему». С тех пор много воды утекло, но то обещание он не забыл.

— Алексей Иванович, — произнёс за спиной мягкий голос.

Он обернулся.

На балкон, кутаясь в шаль, выскользнула Анна Климова. Дочь нового соседа, которого отец недавно представил в уезде. Семейство переехало из столицы поздней осенью и теперь усиленно обживалось в пригороде. Анну Алексей видел на нескольких приёмах — милая, смешливая, чуть вертлявая девушка с глазами, которые смотрели на всех слишком прямо и слишком пристально.

— Вы одна? — удивился он. — Замёрзнете.

— Ничего, — она улыбнулась. — Я на минуту. Душно очень.

Она встала рядом и тоже посмотрела в сад. Снизу доносился приглушённый смех кучеров и фырканье лошадей. В доме напротив слуги зажигали дополнительные фонари — жёлтые пятна плыли в темноте.

— Вы сегодня танцевали? — спросил Алексей из вежливости.

— Дважды. С Долгоруким и с князем Мещерским. Но я хотела бы станцевать ещё кое с кем.

Она повернулась к нему, и в полумраке её лицо показалось странно бледным, почти фарфоровым.

— Со мной? — уточнил Алексей.

— Угадали.

— Что ж, я, полагаю, свободен после второго вальса.

Анна улыбнулась, но ничего не сказала. Вместо этого она вдруг шагнула ближе.

— Алексей Иванович, — проговорила она тихо, почти интимно. — Я давно хотела вам кое-что сказать...

И тогда случилось то, чего он не ожидал.

Она подалась вперёд, обвила его шею руками — быстрым, ловким движением, — и прижалась губами к его губам. На секунду он оцепенел. Пахнуло от неё сладкими духами и морозом. Чужая шаль скользнула по его плечу.

— Что вы делаете?! — он отшатнулся, схватил её за локти, отстранил. — Анна Сергеевна, вы в своём уме?

Она засмеялась — нервно, как-то слишком громко для такого момента.

— Я просто хотела...

— Что вы хотели? Скомпрометировать меня? Себя?

В дверях позади них что-то дрогнуло — будто сквозняк качнул створку. Алексей резко обернулся. Ему показалось, что в проёме мелькнула светлая тень. Но там уже никого не было. Только ветер трепал край бархатной портьеры.

— Идите в залу, — сказал он жёстко. — Сейчас же.

Анна поправила шаль, глядя на него с непонятным выражением — не то разочарованным, не то торжествующим.

— Как скажете, — произнесла она и, подобрав юбки, скользнула внутрь.

Алексей остался на балконе один. Сердце колотилось. Он вытер губы рукавом мундира, чувствуя липкий привкус помады. Что это было? Глупая выходка? Интрига? Анна Климова с первого дня знакомства казалась ему слишком уж бойкой, но такого он не ждал.

И ещё — эта тень в дверях.

Он не успел разглядеть лица, но внутри у него похолодело помимо зимней стужи. Если там кто-то был... Если этот кто-то увидел...

Алексей рванул дверь и вошёл в залу.

Там всё шло своим чередом. Гремела музыка, кружились пары. Он проталкивался сквозь толпу, ища глазами Нину. Её платье было белым с серебром — он знал, потому что мать рассказывала за обедом.

— Вербенский! — его схватил за локоть Долгорукий. — Ты куда пропал? Там твоя невеста тебя ищет.

— Где она?

— Только что была здесь. Сейчас...

Он недоговорил. К ним подошёл отец Нины, Александр Петрович Гордеев, и лицо у него было странное — растерянное и немного сердитое.

— Алексей, — сказал он вполголоса. — Нина плохо себя почувствовала. Мы уезжаем.

— Что с ней? Я могу...

— Не сейчас, — отрезал Гордеев. В его тоне не было обычного добродушия. — Она просила не беспокоить.

— Но...

— Извини, Алексей. Увидимся позже.

И он ушёл.

Алексей стоял посреди залы, окружённый смехом и музыкой, и чувствовал, как внутри обрывается что-то важное. Неужели, она была здесь. И всё видела.

— Чёрт, — прошептал он. — Чёрт.

Подпоручик Долгорукий, ничего не понимая, протянул ему бокал шампанского.

— Выпей. На тебе лица нет.

Алексей взял бокал, но пить не стал. Смотрел на дверь, за которой только что скрылись Гордеевы. Он стоял с бокалом в руке и думал, что завтра непременно всё объяснит.

Но завтра всё уже будет кончено.

Глава 4. Яд

Имение Гордеевых, день спустя

Нина не выходила из своей комнаты.

Маменьке сказала — простудилась на сквозняке. Отец хмурился, но не настаивал на подробностях. Доктор, вызванный на всякий случай, прописал горячее питьё и покой, и Нина покорно пила липовый чай, глядя в стену.

Она почти не спала. Каждый раз, закрывая глаза, видела одно и то же: тёмный балкон, две слившиеся тени и чужую руку на его затылке.

На следующий день с утра ударила оттепель. За окном закапало с крыши, снег потемнел и просел, а небо затянуло низким серым одеялом. Нина сидела в кресле у камина, закутанная в плед, и бездумно смотрела на огонь.

В дверь постучали.

— Барышня, — горничная просунула голову в щель. — К вам гостья. Анна Сергеевна Климова. Прикажете принять? Или сказать, что вам нездоровится?

Нина вздрогнула. Фамилия Климова была ей знакома — новые соседи, о которых говорили в уезде. Но имя Анна она запомнила по другой причине. Той ночью, когда она вернулась с бала и заперлась у себя, одна из горничных, помогавших ей расшнуровывать платье, обмолвилась: «А Климова-то как выросла, вертлявая какая стала. Говорят, в столице от женихов отбоя не было».

Нина тогда не придала значения. Теперь — придала.

— Примите, — сказала она, выпрямляясь. — Я спущусь.

Она надела простое домашнее платье — серое, с белым воротничком, — заколола волосы и спустилась в малую гостиную. Та пустовала, если не считать гостьи, которая сидела на диване с чашкой чая в руках.

Анна Климова оказалась именно такой, какой запомнилась Нине с бала: светловолосая, тонкокостная, с подвижным лицом и глазами, которые смотрели слишком прямо. Одета она была изящно, но без крикливости — синее дорожное платье, скромная брошь.

— Нина Александровна! — Анна поднялась, приветливо улыбаясь. — Простите великодушно, что без приглашения. Узнала, что вы захворали, и решила навестить. Мы ведь почти соседи.

— Благодарю, — Нина села напротив и жестом предложила гостье опуститься обратно. — Вы очень любезны.

— Пустое. — Анна отпила чаю. — Я так огорчилась, что вы покинули бал, не попрощавшись. Все только и говорили, что о вас. И об Алексее Ивановиче, конечно.

Она произнесла это имя легко, почти небрежно, но Нина заметила, как на мгновение дрогнули её ресницы. Внутри у Нины всё сжалось.

— Да, мне нездоровилось, — ответила она ровным голосом. — Боюсь, сквозняк.

— Ах, эти сквозняки, — Анна сочувственно покачала головой. — Вечно подводят в самый неподходящий момент. Алексей Иванович, должно быть, очень расстроился, что не станцевал с вами.

Нина промолчала.

— Мы с ним немного знакомы, — продолжала Анна, глядя в чашку. — С тех пор, как папенька перевёз нас в эти края. Он так добр ко мне был. Право, я не встречала более обходительного молодого человека.

Каждое слово падало в тишину, точно камень в воду. Круги расходились медленно, но верно.

— Вы, верно, знаете, — Анна вдруг подняла глаза и посмотрела на Нину почти виновато, — что мы... что у нас с Алексеем Ивановичем возникла некоторая... симпатия. Я не хотела говорить, но раз уж мы остались вдвоём...

Нина почувствовала, как кровь отливает от лица. Она не отвечала. Просто сидела и слушала.

— Он ухаживал за мной, — тихо, почти шёпотом проговорила Анна. — Последние недели. Обещал, что как только придёт время — вы знаете, эти формальности с родителями, — он сделает мне предложение.

Огонь в камине треснул, выбросил сноп искр. Нина смотрела в лицо Анны и не видела на нём ни тени сомнения. Только лёгкую грусть. Ту, что бывает, когда приходится сообщать неприятную новость почти незнакомому человеку.

— Я думала, вы должны знать, — Анна поставила чашку на столик. — Разумеется, я понимаю, что ваши семьи давно дружат и все вокруг считали вас невестой... Но сердцу не прикажешь, правда?

— Правда, — сказала Нина. Голос прозвучал чуждо, как будто не её.

Анна вздохнула.

— Мне очень жаль, если я вас расстроила. Право, я не хотела. Но лучше ведь узнать сейчас, чем потом, когда всё зайдёт слишком далеко?

— Лучше, — повторила Нина.

Она встала. Анна тоже поднялась, поправила юбку.

— Что ж, — гостья улыбнулась — мило, открыто, — не буду вас утомлять. Поправляйтесь, Нина Александровна. Я надеюсь, мы ещё увидимся.

— Непременно.

Нина проводила её до дверей, не произнеся больше ни слова. Когда входная дверь закрылась за Анной, она ещё с минуту стояла в холле, глядя на тёмное пятно растаявшего снега, оставленное гостьей на паркете. Слуги суетились где-то в глубине дома, но сюда не заходили.

Потом она медленно, очень медленно поднялась по лестнице к себе.

В спальне было тихо. Камин догорал. На столике у кровати лежала та самая книга — старая, с потёртым корешком. Нина взяла её, открыла. Высушенный белый бутон лежал между страниц, хрупкий, почти прозрачный. Она смотрела на него долго, пока глаза не начали жечь подступающие слёзы.