К. О. Н. Т. У. Р. Книга третья: Просвет

—

Пошли, — сказал Пашка и побежал к дому. Собака рванула за ним.

Василий Петрович отряхнул руки и посмотрел на Мишу.

—

Ты сегодня странный, — сказал он. — Но я рад, что ты здесь.

—

Я тоже, — ответил Миша.

Отец кивнул и пошёл к дому. Миша стоял ещё минуту, глядя, как гаснет закат. Он знал: это воспоминание. Он знал: это не навсегда. Он знал: темнота ждёт его. Якорь уже натянулся до предела, он чувствовал его, тонкую нить, связывающую его с пустотой. Она дрожала. Она звала.

Но он не мог уйти. Не сейчас. Он хотел увидеть мать.

Он вошёл в дом. В прихожей пахло пирогами и свежевымытым полом. На кухне горел жёлтый свет. Мать стояла у плиты, она была невысокая, светловолосая, в ситцевом фартуке поверх простого платья. Она обернулась на шаги и улыбнулась.

—

Мишенька. Садись. Я твои любимые испекла. С капустой.

Он сел. Стол был накрыт старой клеёнчатой скатертью с выцветшими розами. Точно такая же, как в его квартире в Бархане-10. Он помнил её, но просто не знал откуда. Теперь знал.

Они ужинали. Пашка болтал без умолку, с живым интересом, про соседского пса, про найденного в канаве ужа, про то, что Витька из третьего дома опять дразнится. Отец слушал, кивал, иногда вставлял короткие замечания. Мать подкладывала добавку. Миша ел. Пироги были горячими, с хрустящей корочкой. Он не чувствовал вкуса, только тепло. Тепло разливалось по телу, заполняло пустоту, которую он носил в себе столько лет.

Он знал: это воспоминание. Знал, что здесь он просто чужой. Что настоящий Миша, тот, кому сейчас десять или одиннадцать, спит в своей кровати и видит сны. А он, уже взрослый, со шрамом на груди и чужим сердцем внутри, пришёл сюда, как вор. Укравший сам у себя собственное прошлое.

Но он не мог уйти. Не сейчас.

После ужина отец сел на крыльцо и закурил. Миша вышел к нему. Они сидели молча, глядя на звёзды. Где-то далеко лаяла собака. Где-то стрекотали сверчки.

—

Пап, — сказал Миша.

—

Что?

—

Я… я рад, что ты есть.

Василий Петрович повернулся и посмотрел на него. Долго. Внимательно. Потом улыбнулся, но не усмешкой, а по-настоящему.

—

Я тоже, сынок. Я тоже.

Миша закрыл глаза. АС-2 в груди сжался. Якорь почти разорвался. Он знал: пора. Ещё минута и он останется здесь. Растворится в воспоминании. Потеряет себя. Снова.

Он открыл глаза. Отец всё так же сидел рядом, смотрел на звёзды. Пашка спал в своей кровати. Мать мыла посуду на кухне. Собака лежала у забора, положив голову на лапы.

—

Мне пора, — сказал Миша.

—

Знаю, — ответил отец. Он не обернулся. — Ты всегда уходишь. Но ты всегда возвращаешься.

Миша встал. Колени дрожали. Он сделал шаг прочь от крыльца, и мир вокруг начал меркнуть. Не гаснуть, а именно меркнуть, как будто кто-то медленно выкручивал лампу. Дом, двор, собака, звёзды, всё растворялось в серой дымке.

Последнее, что он увидел, это был отец на крыльце. Он поднял руку. То ли прощаясь. То ли благословляя.

Темнота.

Миша стоял в пустоте. Шар перед ним всё так же висел, но теперь он не был тёплым. Он был просто экраном. Просто окном. Просто дверью, которую он открыл и закрыл.

Он прижал ладонь к груди. АС-2 пульсировал ровно. Тик-так. Тик-так.

Он помнил всё. Пироги с капустой. Велосипедное колесо на перилах. Отца с рубанком. Пашку с царапиной на коленке. Мать в ситцевом фартуке. Он помнил их лица. Их голоса. Их тепло.

Это была его жизнь. Настоящая. И никто не мог её отнять.

Он вытер глаза и пошёл дальше. К следующему шару. К следующему миру. Он не знал, что ждёт его впереди. Но теперь он знал, он помнил, он не был один никогда. Не тогда, не сейчас.

Темнота приняла его обратно. Миша шёл сквозь неё, и теперь тишина не давила. Она стала фоном, как гул вентиляции в коридорах Центра, как шум ветра за окном барака. К ней привыкаешь. Ко всему привыкаешь, если живёшь достаточно долго.

Пройдя ещё немного, он остановился. Прижал ладонь к груди. АС-2 работал ровно, но что-то изменилось. Прибор больше не сжимался. Он не предупреждал. Он просто работал как сердце, которое наконец приняло свою судьбу.

Миша думал о том, что видел. Детство. Дом. Отец, мать, Пашка. Всё это было настоящим. Всё это у него украли, они все стёрли, как стирают мел с доски, чтобы написать новую ложь. Он прожил эти воспоминания заново, и теперь они жглись в груди, не болью, а чем-то другим. Чем-то, для чего он не мог подобрать названия. Благодарность? Горечь? И то, и другое.

Он пошёл дальше. Шары всё так же висели вокруг, но теперь их было тысячи. Они мерцали, звали, шептали. Но теперь Миша не спешил. Он знал: следующий шар будет другим. Не чужим миром. Не воспоминанием о прошлом. Чем-то ещё.

Он увидел его издалека. Этот шар отличался от остальных, он был размером с колесо. Он не мерцал, не переливался. Он был ровным, матовым, как жемчужина. И от него не исходило ни тепла, ни холода. Только ожидание.

Миша подошёл. Внутри шара что-то было, не то картинка, не то тень. Скорее ощущение. Как будто кто-то смотрел на него с той стороны и ждал. Долго. Терпеливо.

Он коснулся поверхности.

Перехода не было. Вспышки не было. Просто в какой-то момент он понял, что уже не в темноте. Он стоял на знакомой улице. Серые пятиэтажки. Голые деревья. Пустые тротуары. Бархан-10. Но не тот, который он знал. Этот был моложе. Воздух был холоднее. Небо висело ниже.

Он узнал это время. Три года назад. Он только вернулся из Гигахрущевки — пустой, без памяти, без прошлого. Его только что перевели из Медицинского отдела в оперативный. Он был новичком. Чистым листом.

Миша стоял у здания газовой службы и смотрел, как из дверей выходит он сам. Моложе. Шрам уже был это его отметина, АС-2 уже стоял в груди и работал исправно. Но взгляд был другим. Пустым. Растерянным. Так смотрит человек, который не помнит, кто он, но пытается это скрыть.

Рядом с ним шёл Василий Петрович. Уже седой, уже уставший. Он что-то говорил, но Миша не мог расслышать слов, но помнил этот разговор. Старик объяснял ему маршрут патрулирования. Буднично. Спокойно. Как будто перед ним был обычный оперативник, а не его сын, которого он потерял и нашёл, но не мог узнать.

Миша смотрел на них и думал о том, сколько боли было в этом молчании. Василий Петрович знал. С первого дня знал. И ничего не сказал. Не потому что не хотел, просто потому что не мог. Потому что Директор приказал молчать. Потому что правда могла разрушить Мишу. И старик выбрал молчать но быть рядом. Каждый день. Годами.

Видение сменилось.

Теперь он стоял в кабинете оперативного отдела. За столом сидел Саша, всё такой же молодой, рыжий, с вечной усмешкой. Он запомнил его таким. Саша что-то печатал на машинке, ругался, комкал листы и бросал их в корзину. Миша сидел напротив, тогда ещё зелёный оперативник. Он смотрел на Сашу и не знал, что этот парень станет ему другом. Что он будет писать письма мёртвой сестре. Что он пойдёт в Гигахрущевку и не вернётся.

Саша поднял голову и, не глядя на Мишу, сказал:

—

Слышь, новенький. Как думаешь, есть что-то после смерти?

Миша тогда не ответил. Тогда он не знал. Но теперь всё по-другому. Есть темнота. Есть шары. Есть воспоминания, которые хранятся где-то между мирами и ждут, пока кто-то их коснётся. Возможно, это и есть рай? Или ад?

Видение сменилось снова. Быстрее. Как монтаж.

Вот он стоит перед Анной, в самую первую встречу. Она в строгом костюме, с папкой в руках. Снимает туфли под столом. Улыбается. «Можно просто Миша».

Вот они идут по вечернему Бархану-10. Она босиком, с туфлями в руке. И тёплое, скромное, зарождающееся доверие между ними.

Вот она в зелёном халате. Их первая ночь. Он стоит у окна, она подходит сзади и кладёт руки на плечи. «Я хочу, чтобы ты расслабился».

Вот она на подоконнике. Чужие глаза. Чужой голос. «Вспоминай, боец».

Вот её тело в хранилище. За стеклом. В инее.

Миша закрыл глаза. Он не мог больше смотреть. Но видения не исчезли, все теперь они были внутри него. Они всегда были внутри него. Просто теперь он помнил.

Когда он открыл глаза, он снова стоял в темноте. Шар перед ним погас. Он был пустым, теперь это просто стеклянная сфера, в которой ничего не было. Или было, но теперь ушло. То, что хранилось в этом шаре, перешло в него.

Он помнил всё. Детство. Юность. Первую службу. Первую встречу с заражением. Как стал начальником оперативного отдела. Отец безумно им гордился. Как повёл группу в Гигахрущевку. Как потерял всё.

Теперь он знал: темнота не просто хранит воспоминания. Она хранит личности. Души. Всё, что было прожито и потеряно, остаётся здесь. В этих шарах. В этой пустоте. И может быть, но только может быть, здесь есть и Саша. И отец. И все, кого он потерял.

Он пошёл дальше. Он не знал, сколько ещё идти. Но теперь он знал, что ищет. Не просто выход. Не просто способ вернуть Анну. Он ищет их. Всех. Кого можно вернуть.

АС-2 пульсировал ровно. Тик-так. Тик-так.

Впереди замерцал новый шар. Этот был другим. Не тёплым, не холодным. Но знакомым. Миша замедлил шаг. Он узнал очертания внутри, знакомые улицы, дома, деревья. Это был не его мир. Но он уже видел его раньше. В видениях, которые посылал Проводник. Во снах.

Это был мир Проводника.

Он подошёл ближе. Шар был большим, почти в человеческий рост. Внутри двигались люди. Обычные люди. Они шли по улицам, разговаривали, смеялись. Над городом висело серое небо с красноватыми прожилками. Пахло горячим металлом и сухими травами.

Миша стоял и смотрел. Он знал: это не воспоминание. Это настоящее. Где-то там, за гранью, этот мир существует прямо сейчас. Живёт. Дышит. Умирает — медленно, неумолимо, отравленный заражением, которое пришло из нашего мира.

Он протянул руку. Пальцы коснулись поверхности.

И мир Проводника принял его.

Глава 3.

Переход был мягким. Не удар, чувство похожее на скольжение. Как будто темнота расступилась и впустила его, нехотя, с ленцой. Миша открыл глаза и увидел небо.

Оно было серым, с красноватыми прожилками, точно такое, как в его видениях. Точно такое, каким он запомнил его, когда Проводник впервые показал ему свой мир. Только теперь он был здесь не гостем, не наблюдателем. Он стоял на той самой улице, которую видел из темноты. Под ногами был камень, он тёплый, шершавый, как известняк. Воздух пах горячим металлом, сухими травами и чем-то сладковатым. Озоном. Как после грозы.

АС-2 в груди сжался, но не от боли, а от странного чувства. Узнавания. Прибор знал это место. Он уже был здесь, не физически, но как-то иначе. Через связь с Проводником. Через чип, который тот перенёс в него на крыше реактора.

Улица была живой. Люди шли по своим делам, здесь были мужчины в простых куртках, женщины с сумками, дети, бегущие куда-то по своим неотложным детским делам. Никто не смотрел на Мишу. Он был чужим, но не настолько, чтобы привлекать внимание. Одежда, его чёрный костюм, белая рубашка, все это не выделялось, но не шокировало. Здесь, кажется, видели и не такое.

Он двинулся вперёд. Дома по обе стороны были сложены из светлого камня, не то бетон, не то кирпич, что-то среднее. Линии были плавнее, чем в советской архитектуре, окна были шире. На подоконниках стояли горшки с растениями, но не цветами, а чем-то похожим на папоротник, только с фиолетовыми прожилками. Миша провёл рукой по стене — камень был тёплым и чуть пористым. Он чувствовал его кончиками пальцев. Настоящий. Не видение. Не сон.