Чужой ключ

Человек не знал, как долго он сможет оставаться невидимым. Но знал точно: если хозяин найдёт его, он не уйдёт. Не снова.

«Я здесь жил первым, — прошептал он беззвучно. — Я не уйду».

В соседней комнате скрипнул шкаф. Дом оседал. Или нет.

Глава 4

Суббота началась с дождя.

Кирилл проснулся в девять, хотя будильник не ставил. Тело само вытолкнуло его из сна — привычка рабочих дней не отпускала даже в выходные. Он полежал с открытыми глазами, слушая, как вода барабанит по карнизу. В квартире было сыро и тихо.

Он решил убраться.

Не потому, что грязно — Кирилл поддерживал порядок каждые два-три дня. Просто надо было чем-то занять руки. Мысли последнее время бродили не туда, и лучшее лекарство от них он знал одно: движение. Швабра, тряпка, пылесос — механическая работа выключала голову.

Он начал с кухни. Протёр стол, помыл посуду, выбросил просроченный йогурт из холодильника. Потом перешёл в коридор — протёр пыль с полок, поправил коврик. В ванной сменил полотенце и протёр зеркало — оно запотевало от влажности, и на нём оставались разводы.

Последней была спальня.

Кирилл снял постельное бельё, бросил в стиральную машину. Протёр пыль с тумбочек. Вытер шкаф изнутри — там скопилось странное амбре, будто кто-то оставлял мокрую одежду. «Старый дом, — подумал он. — Сыпется всё».

Остался пол.

Кирилл взял пылесос, включил. Прошёлся по центру, потом под стеной, потом — под кроватью. Он не любил пылесосить под кроватью: приходилось наклоняться низко, трубка не пролезала, и в итоге он всё равно делал это на коленях.

Он встал на четвереньки, засунул руку с насадкой под кровать. Провёл раз. Второй. Третьим движением насадка что-то зацепила.

Кирилл вытащил руку.

Пустая упаковка из-под печенья.

Он повертел её в руках. «Юбилейное», овсяное. То самое, которое он покупал иногда к чаю. Упаковка была пуста — внутри только крошки. Край надорван неровно, не там, где отрывают заводскую полоску.

Кирилл посмотрел на упаковку, потом под кровать, потом на свои руки.

Он не ел это печенье.

Он точно помнил: последнюю пачку он купил неделю назад, съел за два дня и выбросил упаковку в мусорное ведро на кухне. Он помнил, как сжимал её в руке, чтобы она занимала меньше места. И помнил, как бросил в ведро.

Тогда почему пустая упаковка оказалась под кроватью?

Кирилл закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.

«Я сам. Ночью встал, взял печенье, съел под кроватью — и забыл. Лунатизм. Врач же говорил».

Он сжал упаковку в кулак, встал, выбросил в мусорное ведро на кухне. Вернулся в спальню. Закончил пылесосить. Застелил чистую простыню.

Но весь день упаковка не выходила из головы.

Он сидел за ноутбуком, проверял рабочие письма — в выходные их почти не было. Потом включил фильм, но выключил через двадцать минут, потому что не мог сосредоточиться. Потом позвонил Стасу.

— Слушай, — сказал Кирилл. — А ты когда ночью ешь, ты помнишь об этом?

— Что?

— Ну, просыпаешься утром, а еды меньше. Ты помнишь, что ел?

— Я ж тебе говорил. Не помню. Ни хрена.

— А следы оставляешь? Фантики, упаковки?

— Наверное. Откуда я знаю, я ж не помню. Кирилл, что опять случилось?

— Нашёл под кроватью упаковку из-под печенья. Не помню, чтобы туда засовывал.

— Значит, засовывал, — сказал Стас. — Ты у себя дома, чувак. Кто ещё мог её туда положить?

— Не знаю. Поэтому и спрашиваю.

— Слушай, — Стас понизил голос, будто переходил на серьёзный тон. — Ты это... к психологу сходи. Не потому что ты сумасшедший. А потому что стресс. Лунатизм от стресса. И от одиночества. Тебе с кем-то поговорить надо, а не со мной.

— Я с тобой говорю.

— Я не про то. С профессионалом. Который таблетки выпишет. Чтобы ты спал нормально и ночью не шастал.

Кирилл промолчал.

— Запишись к неврологу, — добавил Стас. — Хотя бы для спокойствия.

— Ладно, — сказал Кирилл. — Подумаю.

Они попрощались. Кирилл убрал телефон и пошёл на кухню. Налил чай. Достал новую пачку печенья — купил вчера в магазине, ещё не открытую.

Он открыл её, отломил одно, съел. Вкус был нормальный. Всё было нормально.

Он посмотрел на пустое место на столе, где могла бы сидеть Даша, если бы они не развелись. Она всегда говорила, что он слишком много думает. Обо всём. Даже о том, о чём думать не стоит.

«Ты как компьютер, который не выключается, — сказала она однажды. — У тебя нет кнопки "отдых"».

Он съел ещё одно печенье. Потом ещё. Потом завязал упаковку и убрал в шкаф.

Вечером он лёг спать пораньше — в десять. Выключил свет, закрыл глаза. Долго ворочался. Уснул почти в двенадцать.

В два часа тридцать пять минут ночи он не проснулся.

Спал крепко, лицом в подушку.

Человек под кроватью лежал неподвижно. Он слышал дыхание хозяина — ровное, глубокое. Хозяин спал. Человек выждал десять минут. Потом ещё десять. Потом осторожно, миллиметр за миллиметром, выпростал руку из-под кровати.

На полу лежало печенье.

Он взял одну, вторую. Убрал в карман. Потом нашарил упаковку — хозяин оставил её на столе, забыл убрать в шкаф. Человек открыл её, вытряхнул несколько печений в карман, закрыл обратно.

Упаковку не унёс. Слишком рискованно.

Он залез обратно под кровать, лёг на спину. Во рту раскрошилось овсяное печенье. Он жевал беззвучно, двигая только челюстью, не открывая рта.

«Ему снится, что я здесь, — подумал человек. — Ему снится, что он один. Это не сон».

Он проглотил печенье. Облизнул губы.

«Но и я тоже сплю. Уже два года. Пора просыпаться».

Человек закрыл глаза. За стеной, за шкафом, в нише, где он жил, ждал матрас. Но он не пошёл туда. Остался под кроватью хозяина.

Ближе.

Намного ближе, чем тот думал.