Где Анна?

Саша смотрел на нее. Не мигая. Не двигаясь. Его взгляд, острый и не по-детски тяжелый, прожигал натянутую маску, видел всю панику, всю растерянность, всю эту жалкую, трусливую ложь. Потом он резко, почти с ненавистью, кивнул, шагнул к столу и выхватил у бабушки ложку из дрожащих рук.

– Пошли, Марк, — голос его был неожиданно твердым, холодным, командным. — Поиграем в твою комнату. Маме надо. — Он легко, почти грубо, подхватил ревущий, сопротивляющийся комок брата и понес его прочь, высоко подняв, как мешок с картошкой. Спина Саши была прямая, напряженная, как струна. Он не оглянулся. Ни разу.

Анна почувствовала, как что-то рвется у нее внутри, с сухим, болезненным хрустом. Он понял. Все. И простил ли эту ложь? Или навсегда записал ее в предатели? В сообщницы тому хаосу, что ворвался и разрушил их жизнь?

Телефон снова завибрировал, на этот раз мелодично, знакомо, как голос самого здравомыслия. Оля.

«Спасибо тебе, Господи, за Олю». Мысль пронеслась короткой, яркой волной облегчения, первым глотком воздуха после долгого удушья. Она ворвалась в ее жизнь на первом курсе, когда Анна еще наивно считала, что по-настоящему дружить можно только с парнями. Проще, честнее, без подковерных женских игр. Оля сломала этот глупый шаблон одним махом. Энергичная, как весенний торнадо, яркая, с той уверенной, немного вызывающей красотой, которая отталкивает завистниц и притягивает сильных. Она просто решила, что они будут дружить. Сопротивляться было бесполезно. И Анна была благодарна. Глупо, иррационально, до слез благодарна. Она была ее живой, мощный антидот от яда реальности. Замужем дважды, детей нет, «Не сложилось, не царское это дело», карьеристка до мозга костей, крестная Марка, его обожаемая «тетя Оля», которая таскает ему жуткие механические игрушки и учит ругаться по-английски («He is a little bastard, but cute!»). Бросила душный, но денежный банк, махнула рукой на сплетни и открыла салон для стрижки собак «Лапки&Хвостики». «Жизнь — не рутина, а трамплин, рыжая!». А ее семью, ее «Анькино счастье», Оля любила с той же щедрой, шумной, немного бесцеремонной интенсивностью, с какой делала все остальное. Ее «Ань!» сейчас в трубке звучало как спасательный круг, брошенный с проходящего мимо корабля:

– Ань! Я возле ворот! Выходи! Ты как? Совсем разбита? Вылетаем? — Голос в трубке — быстрый, теплый, живой, полный действия. Жизнеутверждающий контраст после ледяного, бездушного металла в голосе Влада.

– Да… Сейчас. — Анна вдохнула так глубоко, что у нее закружилась голова. Воздух обжег легкие, но придал сил, как глоток крепкого спиртного. Она должна ехать. Не туда, где Макса сейчас допрашивают, там его адвокат, его щит, его поле боя. Она должна туда, где вчера вырезали огромный, кровавый кусок из ее прошлого, из самого сердца их общей юности. В дом Павла. К Ирине. Старой, вечной Ирине, которая была для Пашки больше, чем домработница. Почти мать. Которая растирала ему спину вонючей скипидарной мазью, когда его, дурака, продуло на зимней рыбалке. Которая кормила их с Максом пирогами с капустой после шумных вечеринок и смотрела на Павла влажными, преданными, почти материнскими глазами. Она знала его настоящего. Не холеного коллекционера в стерильном музее-особняке, не расчетливого корпоративного юриста, а того самого Пашку! Вечно замызганного, в очках, перемотанных изолентой, с горящими фанатичным блеском глазами, когда он говорил о новой, никому не нужной находке для своей коллекции. Может, Ирина знает… Что-то маленькое, человеческое, незаметное на первый взгляд. Что-то, что проскользнуло мимо официальных протоколов, мимо цепкого, подозрительного взгляда следователя Левина. Она скажет что-то, какое-то слово, которое не воскресит Павла, но, возможно, выдернет Максима, их семью, их хрупкое общее счастье из этой затягивающей, кровавой воронки.

Она сунула руку в плетеную корзину на столе, нащупала на дне помидор черри — маленький, твердый, прохладный, как капля жизни. Сунула его в карман джинсов. Якорь. Маленький, невзрачный шарик нормальности, жизни, продолжения. Быстрый, почти беглый взгляд на кухню: мать, сгорбившись, вытирала с Марка и со стола следы йогурта, руки у нее тряслись теперь уже открыто, предательски. За дверью детской стояла звенящая, гробовая тишина. Сашина тишина. Самый тяжелый, самый горький укор.

Анна выбежала, не оглядываясь, громко хлопнув дверью, будто отсекая себя от прошлой жизни. Навстречу слепящему, беспощадному солнцу, к ждущей машине Оли. Навстречу теням прошлого и мраку настоящего. Навстречу тому безупречно-белому, холодному дому за высоким забором, где теперь навсегда, до скончания веков, осталось бурое, невыводимое пятно на белоснежном ковре. Пятно, которое грозило разрастись и поглотить все, до последней песчинки.