Приключения Таисии Цветковой. Кот, икра и счёт в швейцарском банке

— А если я скажу, что бумаги уже не только здесь? — выпалила я. — Что я сфотографировала ключевые документы и отправила их в облако? И знакомому журналисту? И в управление полиции? Вы убьёте меня — а файлы всё равно всплывут. Только тогда добавится ещё и моё убийство.

Это был блеф чистой воды — ничего я никуда не отправляла, не успела. Но Гольцов на секунду заколебался. Дуло пистолета дрогнуло.

— Врёшь, — процедил он, но уже не так уверенно.

— Проверьте, — пожала я плечами, изо всех сил стараясь, чтобы голос не выдал колотящегося сердца. — Вы же деловой человек. Умеете считать риски. Один мёртвый бухгалтер — это статья. А мёртвый бухгалтер плюс опубликованные документы — это пожизненное. Стоит ли игра свеч?

Гольцов молчал, играя желваками. Я видела, как в его голове крутятся те же расчёты, что и в моей, — только с другими исходными. И в этой паузе, в этой драгоценной выигранной секунде, сверху вдруг раздался шум. Не топот бандитов — другой. Множественный, нарастающий. Голоса. Много голосов. И — я не поверила своим ушам — резкое, усиленное мегафоном:

— Полиция! Здание окружено! Всем оставаться на местах!

Лицо Гольцова перекосилось. Он вскинул голову к люку, на миг забыв обо мне.

— Что за чёрт?!

Этого мига мне хватило. Я схватила с покосившегося стеллажа первое, что попалось под руку, — тяжёлую ржавую железяку, похожую на обломок трубы, — и запустила ею прямо в фонарь, который Гольцов поставил на пол. Стекло брызнуло, свет погас. Подвал погрузился во тьму — я успела вырубить и свой фонарик.

Грянул выстрел. Пуля с визгом ушла в стену, выбив искры и каменную крошку. Но я уже метнулась в сторону, прижимаясь к холодной стене, бесшумно, как учил меня — сам того, не зная — мой рыжий кот. В темноте я ориентировалась не хуже Гольцова: я-то помнила расположение подвала, а он — нет.

— Где ты?! — рычал он, паля наугад. Ещё выстрел, ещё. Пули рикошетили от стен, и я молилась, чтобы ни одна не нашла меня в этой кромешной тьме. — Я тебя всё равно достану!

Сверху уже спускались люди — лучи мощных фонарей резанули темноту, заметались по подвалу.

— Бросить оружие! Полиция!

Гольцов, ослеплённый, развернулся на свет и вскинул пистолет. Но выстрелить не успел. Грянуло сразу несколько хлопков, и грузное тело директора с глухим стуком осело на бетонный пол. Я зажмурилась и сползла по стене, обхватив руками колени. Всё кончилось. Так быстро и так оглушительно, что я не сразу поверила.

— Женщина! Вы живы? Отзовитесь! — крикнули сверху.

— Жива, — просипела я, поднимаясь на ватных ногах. — Жива. Я здесь. Не стреляйте.

Меня окружили люди в форме и бронежилетах. Кто-то набросил мне на плечи куртку, кто-то поддержал под локоть, помогая подняться по лестнице. Я цеплялась за ржавые перекладины и думала только об одном: где Персик? Что с котом?

Наверху, в прядильном цехе, было светло как днём — повсюду фонари, мигалки за выбитыми окнами, люди. Бритый Сёма и плотный сидели на полу в наручниках, понурые и помятые. У Сёмы вся физиономия была располосована глубокими царапинами — память о встрече с Персиком.

— Кот! — крикнула я, озираясь. — Где мой кот? Рыжий, большой! Перси!

И тут из темноты, из-за станков, вышел — кто бы вы думали? — старый Фёдор. Живой и невредимый, в своей брезентовой куртке и кепке. А на руках у него восседал Персик — встрёпанный, перепачканный, но абсолютно довольный собой.

— Жив твой герой, голубушка, — улыбнулся старик в усы. — Ко мне прибежал, как из подвала свистопляска началась. Я тут, в кустах за забором сидел, полицию дожидался. А кот ваш — умница, прямиком ко мне кинулся, будто знал, где я прячусь.

— Фёдор! — я бросилась к нему, едва не плача от облегчения. — Вы живы! А я думала... А полиция... Откуда?

Старик хитро прищурился.

— А это я их вызвал, девонька. Как ты от заправки умотала, я тому хмырю в кепке ещё минут десять зубы заговаривал, а потом, когда он за тобой рванул, сразу в управление и позвонил. Не в районное — в городское, как и тебе советовал. У меня там знакомец есть, честный мужик, я ему ещё в девяностых про Гольцова рассказывал, да тогда хода делу не дали. А нынче, вишь, выслушали. Я им и про фабрику, и про подвал, и про тебя всё сказал. Думал, не успеют. А они — успели. — Он перекрестился. — Слава богу, успели.

Я приняла Персика из его рук, прижала к себе мокрого, грязного, бесценного кота. Тот возмущённо мявкнул — мол, поаккуратнее с героем, — но тут же замурлыкал, потёршись мордой о мою щёку.

— Спасибо, рыжий, — прошептала я ему в ухо. — Ты опять всех спас. И царапины эти на физиономии Сёмы — твоих лап дело.

Ко мне подошёл мужчина в штатском — немолодой, с усталым умным лицом и цепким взглядом. Представился: подполковник Дегтярёв, из городского управления.

— Таисия Петровна? Вы целы? Ранены?

— Цела, — кивнула я. — Только трясёт всю.

— Это пройдёт, — он чуть улыбнулся. — Адреналин. Гольцов мёртв — он открыл огонь по сотрудникам, пришлось стрелять на поражение. Его люди задержаны. А теперь главное — вы говорили про какой-то ящик. Документы. Это правда?

— Правда, — я кивнула на люк. — Там, внизу, в дальнем углу за стеллажом. Железный армейский ящик. В нём — всё. Доказательства махинаций Гольцова на фабрике. И облигации, которые он скупил на ворованные деньги. Аркадий Соколов, бывший главбух, собирал это тридцать лет. И спрятал. А перед смертью передал дело мне.

Дегтярёв распорядился, и двое сотрудников спустились в подвал. Через несколько минут они подняли наверх тот самый ящик — тяжёлый, ржавый, хранивший тайну три десятилетия. Под взглядами полицейских замок сбили. Я затаила дыхание, когда крышка со скрипом откинулась.

Внутри, аккуратно завёрнутые в промасленную бумагу и клеёнку, лежали папки. Десятки папок. Я склонилась над ними, и бухгалтерское сердце моё забилось чаще. Подлинники платёжных поручений. Договоры с подставными фирмами. Двойная бухгалтерия — настоящая и фальшивая, для проверяющих. Переписка. И — отдельно, в плотном холщовом мешочке — пачки старинных облигаций, перевязанные бечёвкой. Те самые.

А поверх всего лежал ещё один конверт. С до боли знакомым каллиграфическим почерком: «Тому, кто найдёт. Это правда о фабрике имени Розы Люксембург».

— Аркадий Михайлович, — прошептала я, и слёзы всё-таки навернулись на глаза. — Вы всё предусмотрели. До последней мелочи.

Дегтярёв осторожно перебирал документы, и лицо его становилось всё серьёзнее.

— Это... это бомба, — пробормотал он. — Тут материала на десяток уголовных дел. И не только на Гольцова — на всю его крышу, на покровителей. Тридцать лет дело висело глухарём, а тут... — Он поднял на меня уважительный взгляд. — Вы хоть понимаете, Таисия Петровна, что вы сделали? Какой узел распутали?

— Не я, — покачала я головой, поглаживая мурлычущего Персика. — Аркадий Соколов. Он всю жизнь нёс этот груз. А я только довела дело до конца. Как он и просил.

Фёдор подошёл, тяжело опираясь на палку, заглянул в ящик. Старческие глаза его влажно блеснули.

— Дождался, Аркаша, — тихо сказал он, будто обращаясь к покойному другу. — Тридцать лет ждал — и дождался. Правда наружу вышла. Не зря ты мучился, не зря прятался. Вот она, голубушка, твоя справедливость. — Он смахнул слезу заскорузлым пальцем и потрепал Персика по голове. — И кот твой не подвёл. Породистый. Аркашиной школы.

Я стояла посреди разгромленного цеха, в свете полицейских фонарей, с котом на руках, и чувствовала, как отпускает, отступает чудовищное напряжение последних дней. Всё кончилось. Гольцова больше нет. Документы — в руках честных людей. Тайна, мучившая старого антиквара три десятилетия, наконец раскрыта.

Но что-то всё же не давало мне покоя — крохотная заноза, которую бухгалтерская голова не могла оставить без внимания. Я вспомнила слова, услышанные в котельной днём. «Сказано — за котлом, в секции Г». Бандиты знали про ложный тайник. Знали точное место — секцию «Г». Откуда? Пометку на газете видела только я. Аркадий Михайлович её зашифровал, чтобы пустить Гольцова по ложному следу. Но Гольцов узнал про секцию «Г» каким-то другим путём.

Кто-то ему сказал. Кто-то, кто знал больше, чем должен был. Кто-то, кто был связан и с Аркадием Михайловичем, и с Гольцовым.

— Подполковник, — медленно произнесла я, и Дегтярёв обернулся. — Гольцов мёртв. Но дело, кажется, ещё не закрыто. Я не понимаю одной вещи. Откуда люди Гольцова узнали про ложный тайник в котельной? Про «секцию Г»? Эту подсказку Аркадий Соколов оставил только в одном месте — в коробке, которую завещал лично мне. Никто другой её не видел. Значит...

— Значит, был кто-то ещё, — нахмурился Дегтярёв. — Кто-то, кто имел доступ к наследству. Или к самому Соколову.

— Курьер, — пробормотала я. — Или нотариус, оформлявший завещание. Кто-то из них сливал информацию Гольцову. Иначе откуда тот узнал про коробку через день после её получения? И про содержимое?

Подполковник переглянулся со мной, и в глазах его зажёгся профессиональный интерес.

— А вы и впрямь бухгалтер до мозга костей, — усмехнулся он. — Дебет с кредитом не сходится — и вы не успокоитесь, пока не найдёте ошибку. Что ж, Таисия Петровна. Гольцова мы взяли. Но если у него был информатор — мы его вычислим. И, кажется, без вашей светлой головы тут не обойтись.

Персик на моих руках вдруг встрепенулся, навострил уши и уставился куда-то в сторону — туда, где у выхода из цеха толпились зеваки и подъехавшие на шум люди. Шерсть на загривке кота медленно поднялась дыбом, и из горла вырвалось знакомое, тихое предупреждающее рычание.

Я проследила за его взглядом — и сердце снова тревожно ёкнуло. Мой рыжий детектор опасности учуял кого-то в толпе. Кого-то, кто не должен был там находиться. Расследование, похоже, было ещё далеко не закончено.

Глава 8. Конкуренты из прошлого

Персик не ошибался никогда. За эти безумные дни я усвоила это твёрже, чем таблицу умножения. И потому, проследив за его взглядом, я вгляделась в толпу зевак у выхода из цеха особенно пристально.

Среди любопытствующих, оттеснённых полицейским оцеплением, стоял мужчина, который выделялся, как клякса в идеально сведённом балансе. Все вокруг глазели на мигалки, переговаривались, тянули шеи. А он — нет. Он смотрел не на полицию, не на задержанных бандитов. Он смотрел на ящик. На тот самый ржавый армейский ящик, что вытащили из подвала. Смотрел жадно, неотрывно, с такой алчностью, что мне стало не по себе.

Лет сорока пяти, в дорогом, но безвкусном кожаном пальто, с гладко зачёсанными назад тёмными волосами и тяжёлым перстнем на пальце. Лицо холёное, но какое-то хищное, с тонкими губами и бегающими глазами.

— Подполковник, — тихо сказала я Дегтярёву, не отрывая взгляда от незнакомца. — Видите того типа в кожаном пальто? У выхода. Мой кот на него рычит. А кот, поверьте, плохого человека за версту чует. И смотрите, как он на ящик пялится.

Дегтярёв проследил за моим взглядом и чуть прищурился.

— Интересно. Откуда он вообще тут взялся? Место оцеплено, посторонних не пускают. — Он подозвал сержанта. — Тот, в пальто. Пригласи-ка его сюда. Вежливо.

Но незнакомец, заметив, что на него обратили внимание, сделал то, чего делать не следовало, — попытался бочком отступить и раствориться в толпе. Это его и выдало с головой. Честному человеку прятаться незачем.

— Стоять! — рявкнул сержант, и двое полицейских в момент перекрыли беглецу путь.

Через минуту мужчину, упирающегося и возмущающегося, подвели к нам.

— Что за произвол?! — кипятился он, и в голосе его звучали капризные нотки человека, привыкшего, что ему всё дозволено. — Я законопослушный гражданин! По какому праву меня хватают?

— Документики предъявите, — спокойно попросил Дегтярёв.

Поморщившись, мужчина вытащил паспорт. Подполковник раскрыл его, прочёл и поднял брови.

— Гольцов. Артём Викторович. — Он перевёл взгляд на задержанного. — Кем вы приходитесь Виктору Степановичу Гольцову?

— Сын, — буркнул тот. — А что, нельзя?

Я обомлела. Сын Гольцова. Так вот кого учуял Персик — кровь от крови, плоть от плоти того самого упыря, что тридцать лет терроризировал Аркадия Михайловича.

— А что вы здесь делаете в три часа ночи, Артём Викторович? — продолжал Дегтярёв вкрадчиво. — Откуда узнали про операцию? И почему так интересуетесь вон тем ящиком?

Артём Гольцов на секунду стушевался, но быстро взял себя в руки и нагло вздёрнул подбородок.

— Мне отец позвонил. Сказал, едет на старую фабрику, забрать наконец то, что ему принадлежит. Велел подъехать — помочь. Я приехал, а тут — это всё. — Он мотнул головой в сторону мигалок. — И, кстати, насчёт ящика. Раз уж мой отец, как я понимаю, погиб, — он произнёс это без тени скорби, скорее с раздражением, — то всё его имущество переходит ко мне. По наследству. Включая содержимое этого ящика. Так что попрошу вернуть мою законную собственность.

Меня передёрнуло от такой наглости. Я не выдержала и шагнула вперёд.

— Вашу собственность? Да в этом ящике — доказательства того, как ваш отец разорил целую фабрику, пустил по миру сотни людей, украл миллионы! И ещё облигации, скупленные на ворованные деньги! Это не наследство, это улики! И краденое!

Артём смерил меня презрительным взглядом, будто только сейчас заметил.

— А вы, собственно, кто такая? Та самая бухгалтерша с кошкой, из-за которой весь сыр-бор? — Он скривился. — Послушайте, милочка. Что там было тридцать лет назад — меня не касается. Я тогда под стол пешком ходил. А облигации — это ценные бумаги, имущество. Они принадлежали отцу, значит, теперь мои. И я найму лучших адвокатов, чтобы их вернуть. Уж поверьте.

— Стоп, — вмешался Дегтярёв, и в голосе его прорезался металл. — Никто никому ничего возвращать не будет, пока идёт следствие. Всё содержимое ящика изымается как вещественные доказательства. А вы, Артём Викторович, останетесь и ответите на пару вопросов. Например, как именно отец узнал о наследстве Соколова и о его содержимом. И не вы ли, часом, ему в этом помогли.

Я внимательно следила за лицом молодого Гольцова, и от меня не укрылось, как при этих словах в его бегающих глазах мелькнул страх. Самый настоящий, животный страх. Он что-то знал. Что-то скрывал.

И тут в моей бухгалтерской голове, привыкшей сводить концы с концами, начала складываться новая комбинация. Я вспомнила слова, которые сами собой вырвались у меня перед этим: курьер или нотариус. Кто-то слил Гольцову информацию о наследстве. Кто-то, имевший доступ к завещанию Аркадия Михайловича.

— Артём Викторович, — медленно произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — А чем вы занимаетесь? Где работаете?

Он дёрнулся, явно не ожидая вопроса от какой-то «бухгалтерши с кошкой».

— А вам какое дело?

— Просто любопытно, — пожала я плечами. — Знаете, я ведь бухгалтер. Профессиональная привычка — всё проверять, во всём искать систему. И мне вдруг подумалось: как же удобно всё сложилось для вашего отца. Аркадий Михайлович умирает. Оформляет тайное завещание у нотариуса. Я получаю коробку. И буквально на следующий день ваш отец уже звонит мне, знает про бумаги, предлагает деньги. Откуда такая осведомлённость, а? Кто-то ведь должен был ему доложить. Кто-то, кто имел доступ к завещанию.

Артём побледнел. Губы его сжались в нитку.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Зато я, кажется, начинаю понимать, — я повернулась к Дегтярёву. — Подполковник, надо проверить, через какую нотариальную контору оформлялось завещание Соколова. И кто такой Артём Гольцов по профессии. Сдаётся мне, связь найдётся.

Дегтярёв кивнул и что-то быстро записал.

— Проверим. Обязательно проверим.

— Это бред! — взвизгнул Артём, и от его былой наглости не осталось и следа. — Вы не имеете права! Я требую адвоката!

— Будет вам адвокат, — пообещал Дегтярёв. — А пока — проедемте в управление. Поговорим в более подходящей обстановке.

Молодого Гольцова увели к машине — он упирался, грозился, сыпал именами влиятельных знакомых, но полицейских это не впечатлило. Я смотрела ему вслед, и в груди у меня росло нехорошее предчувствие. Слишком уж он испугался моих слов про нотариуса. Слишком явно.

Фёдор, всё это время молча стоявший рядом, тронул меня за рукав.