Житейские зарисовки

Прожили мы в Шее гораздо дольше планируемого, уже из Якутска нам начали писать: «А когда вы приедете-то?».

До сих пор и я, и сестра, и дочь, и дети с большим удовольствием вспоминаем то солнечное лето.

Глава 5

Глава 5

11. Питерский пролетарий

В 1991, 1992, 1993 годах я работала в Питере. В Смольнинском районе находился огромный промышленный комбинат, и я устроилась туда оператором прядильных машин.

Комбинат работал круглосуточно, в три смены. Каждый работник неделю работал в первую смену, неделю – во вторую, неделю – в третью и затем по новой. В субботу и воскресенье, насколько я помню, дежурили по очереди.

Первая смена была с раннего утра до обеда, вторая – с обеда до позднего вечера, третья – ночная. Мне нравилось работать в первую и ночную смену, а вот вторая была ни то ни сё.

В комбинате было множество самых разных машин и грохот там стоял невообразимый. В течение своей жизни я была на многих заводах, но все они по шумности и в подмётки не годились тому, питерскому.

На моём попечении было примерно 20 машин, в них надо было заправлять сырьё, а потом извлекать полуфабрикат и отправлять в бочках по ленте дальше, в другой цех. Бывало, машины работали из рук вон плохо, тогда всю смену приходилось с ними возиться: выключать, вызывать мастера, снова и снова заправлять сырьё, бегать от одной машины к другой, в итоге норма не выполнялась и это влияло на зарплату. А вот когда техника работала исправно (чаще такое бывало в ночную смену), тогда процесс шёл «на автомате», чётко, как математическое действие. Можно было расслабиться, предаваться философским размышлениям, планировать ближайшие дни и вообще жизнь. Помню, в ночные смены, наладив машины, я частенько выходила на балкончик (в комбинате балкончиков этих было великое множество) и смотрела, как разводится Большеохтинский мост. Самые разные мысли роились в голове, всё больше нехорошие, тревожные, я то и дело приходила в отчаяние от навалившихся проблем, большей частью решаемых, но в 20 лет кажется, что нет ничего важнее твоей беды.

Зарплата была маленькая, к тому же в любой момент могла произойти денежная реформа и деньги обесценивались, инфляция была жуткая. Моё поколение познало всё: то денег достаточно, но купить нечего, то много чего можно купить, а денег до обидного мало.

В свободное время я бродила по разным примечательным местам Питера, читала Чейза и Ключевского, писала стихи и прозу, ходила в библиотеку, общалась с друзьями… Моё любимое место в Питере – в строках Брюсова:

И через кровли низких зданий

Всё озирая пред собой,

Ты видишь в сумрачном тумане

Двух древних сфинксов над Невой…

Я очень любила бродить по Невскому проспекту, каждый дом помню, каждую памятную табличку, каждый двор-колодец, каждую дешёвую столовку моей скудной юности.

У себя дома, в рабочем общежитии, я любила слушать радио (телевизора у меня не было), причём всё подряд: политику, криминал, культурные программы… Съезды народных депутатов передавали в прямом эфире: депутаты кричали, ругались, матерились, было очень забавно. Помню, в прямом эфире выбрали премьер-министром Черномырдина, я ещё гадала, как он выглядит. Криминальные новости были абсолютно в духе того времени: на свалке нашли автомобиль с телами расстрелянных авторитетов; двух играющих детей завалило песком в яме, одного откопали родственники, второй погиб, так как некому было спасать; мать и её двое детей, впав в отчаяние от беспросвета, взявшись за руки, спрыгнули с балкона девятого этажа, мать выжила, а дети нет… Да и вживую я видела многое: мини-сходки братков в столовках-подвалах, людей, которые с голоду ели кошек, а однажды прямо на моих глазах застрелили человека. Лихолетье! Но и культуре было место. Именно в Питере по радио я впервые услышала мемуары княгини Дашковой, очерки Гиляревского, биографию Мариенгофа и т.д.

А если о моей мечте…

Мой город, знаешь, я б хотела,

Чтоб даже там, в далёкой тьме,

Нева плескалась и шумела…

12. Сеансы Кашпировского

Анатолий Кашпировский – популярный во второй половине 1980-х гг. экстрасенс. В августе 1989 г. в Ленинграде я ходила на его сеанс. У меня осталось впечатление, что это происходило под открытым небом на каком-то стадионе. Кашпировский оказался немолодым мужчиной с каким-то странным взглядом, с чёлкой, точь-в-точь такой же, каким я его видела многократно по телевизору. Перед сеансом он держал речь. Помню одну фразу, что-то вроде: «У собаки четыре ноги, у кошки – тоже». Потом на сцену начали выходить исцелённые им люди (их было довольно много, аж в очередь к нему встали), плакали, восхваляли его на все лады. Одна молодая женщина с ребёнком долго его благодарила, говорила, что её малютка теперь совершенно здоров. Он взял ребёнка за руку и сказал: «Да, я отлично помню этого мальчика». А потом: «А почему, мальчик, у тебя серёжки?» Мать: «Это девочка». Кашпировский смутился и быстро выпроводил мать с сыном со сцены. Начался сеанс. Среди зрителей расплакался какой-то ребёнок. Экстрасенс потребовал его вывести, что тотчас же сделали охранники. Зазвучала красивая музыка, экстрасенс начал нести какую-то чушь. Часть присутствующих впала в транс: кто-то «дирижировал» невидимым оркестром, кто-то «плавал» в воображаемой реке, широко разводя руками, кто-то бешено мотал головой. Я пыталась поддаться его гипнозу, но тщетно. Плюс ко всему сосредоточиться мне мешали сидящие с обеих сторон соседи, с восторженными криками «плывущие» по «реке», вскидывая руки.

Конечно, Кашпировский был сильным гипнотизёром. Одна моя знакомая с сестрой и братом в конце восьмидесятых включили его сеанс по телевизору. Под монотонный голос экстрасенса все благополучно впали в транс. Одна из сестёр начала во сне хохотать, хлопать в ладоши, прыгать. Двое других просто мотали головой и вращали руками. Из кухни прибежали родители, отец начал будить хохочущую дочь, громко звать её, трясти. Дочь перестала неадекватно себя вести, открыла глаза и пугающим, невидящим взглядом уставилась перед собой. Мать испугалась и закричала мужу: «Оставь её в покое, пусть снова заснёт, а то она такой и останется на всю жизнь!». Отец в шоке отступился. Дочь под речи медиума снова заснула, а потом в конце сеанса нормально проснулась и всё обошлось без последствий.

Глава 6

Глава 6

13. «Здравствуй, 91-й»

Почти все Новые Годы для меня слились в праздники-близнецы с салатами, мандаринами и телевизором в украшенной гирляндами и мишурой квартире. Новый Год – отличный семейный праздник, самый волшебный, самый желанный. Всегда ожидаешь, что наступающий год будет самым лучшим.

Многие Новые Годы в моей жизни проходили до того одинаково (в хорошем смысле), что иногда сложно вспомнить какой-то определённый. Всегда сияла красавица-ёлка, всегда было уютно и тепло в доме, всегда рядом были родные люди. Но вот несколько Новых Годов «лихих девяностых» я помню чётко, с привязкой к конкретному году.

31 декабря 1990 г., вечер. Московский аэропорт Домодедово. Лихорадочно пытаюсь добыть билет на самолёт до своего города. Билетов нет. У меня телеграмма о смерти дедушки, фальшивая телеграмма, заверенная знакомым врачом. Такая телеграмма нужна была для того, чтобы мне вне очереди продали билет, в случае если кто-нибудь вернёт, как человеку, находящемуся в тяжёлой жизненной ситуации. Но тщетно. Кругом все трясут точно такими же лживыми телеграммами («умер», «при смерти», «похороны»), а кассиры мрачно шутят: «Ваш Якутск вымер».

В здании аэропорта работало несколько телевизоров. И вот слышу: часы бьют полночь. Помню чей-то тихий голос: «Что ж, здравствуй, 91-й». И ни единого радостного возгласа кругом, ни единой улыбки. Девяностый год был нелёгким, кризисным, в воздухе витало предчувствие надвигающейся катастрофы. Но, конечно, не ведали мы ни сном ни духом, насколько революционным и переломным будет наступивший 1991-й, и что следующий год мы будем встречать не в СССР.

14. На Великой Китайской стене

Март 2025-го, окрестности Пекина. Солнечное утро. Я на Великой Китайской стене. Очень жарко для марта, никак не меньше плюс двадцати пяти. Гид указал направление, сказал, что встретит меня на этом же месте вечером и ушёл.

И вот медленно иду вперёд. Стена пёстрая: древние выцветшие участки вперемежку с новоделом.

Китайцы говорят, что на Стену они приходят в важные периоды своей жизни: с родителями, супругами, детьми, внуками. От рождения до смерти Стена с ними. «Кто не побывал на Великой стене, тот не может считаться китайцем» – говорят они. Мой 35-летний гид говорил: «Я был здесь ребёнком, студентом, специалистом. Был с дедушкой и бабушкой, был с родителями. Стена видела меня женихом, мужем, отцом».

Я была на Стене целый день. Часто останавливалась, любуясь видами, да и самим строением. Памятник, конечно, крутейший, надо же было такое отгрохать! Сверху всё отлично видно. Гунны, пожалуй, были как на ладони. Чувствую себя причастной к великой истории. Вот только растительность вокруг Стены подкачала: блёклая, неказистая, будто полинявшая

То и дело на пути попадаются местные жители в красивейших нарядах императоров и императриц. А вообще кругом вавилонское столпотворение, звучат все языки мира, мелькают самые разные типажи, кажется, что все народы мира здесь, на Стене: шведы, итальянцы, поляки, американцы, японцы... Русских тоже было много.

Я шла по Стене не спеша. Купила в одном из переходов красивый магнит с Мао. В каменных нишах стояла у окна и меня обдувал свежий ветер (по законам физики).

По пути со мной произошёл довольно-таки забавный случай. Сбоку от дороги на большом камне сидел мужчина-азиат с тремя дочками (детям примерно от 5 до 12 лет). Я прошла мимо них, вскоре они меня обогнали и ушли вперёд. Через какое-то время я снова увидела уже на другом камне ещё одного отца с тремя дочками. Всё повторилось: я прошла мимо, они обогнали меня и легко убежали вперёд, дети – вприпрыжку, отец за ними быстрым шагом. Помню у него за плечами был небольшой рюкзак, из которого торчали бутылки с соками и игрушки девочек – плюшевые коты. Я подивилась тому, что мне попались похожие семьи. И только когда я уже на третьем камне снова увидела семью в том же составе, поняла, в чём дело. В тот день я надела приметную сине-белую футболку в шашечку. Её хорошо было видно издали, тем более футболка была новая, яркие клеточки с большого расстояния бросались в глаза. Отец с тремя дочерьми, пройдя какое-то расстояние, садились на камень и ждали, когда мимо них проследую я в своей цветастой футболке (а я шла очень медленно и они успевали отдохнуть и попить сока, а девочки ещё и поиграть с плюшевыми котами). Когда я проходила мимо их камня, они вставали, обгоняли меня, шли, пока не уставали, а потом снова садились и ждали женщину в клетчатой футболке. То есть это всё время была одна и та же семья. Кстати, в той поездке я убедилась, что для современных пекинцев неважно, сыновья у них или дочери, вкладываются и в тех, и в других одинаково. Когда я спросила, не предпочитают ли они сыновей, то услышала такой ответ: «Это на юге Китая мальчиков хотят, наверное, мнят себя потомками императоров и древних династий. А нам всё равно – сын или дочь».

И вот наконец, уже вечером, вижу конец пути. Впереди – почти вертикальная, высокая лестница, которая ведёт на широкую площадку. Эта площадка и была последним объектом данного участка Стены. За день я очень устала, последние сотни метров продвигалась чуть ли не ползком. Вижу, что на площадке стоят люди, так же, как и я, прошедшие весь путь. Они аплодируют мне, подбадривают фразами на своих языках. Различаю итальянскую речь, немецкую речь, польскую, японскую. Вижу и знакомую семью: отца с тремя дочками. Самая младшая девочка машет мне плюшевым котом. И вот карабкаюсь по лестнице. Меня подхватывают за руки и поднимают на площадку. Ура! Я довела это дело до конца! Великая Стена теперь всегда в моём сердце.